Дэн Браун – Современный зарубежный детектив-10. Компиляция. Книги 1-18 (страница 481)

Когда мы дошли до каменной статуи у входа на кладбище, Джозефина остановилась и, положив руку на голову одной из жутких адских гончих, точно та была ее любимым питомцем, ответила:

– Я согласна не со всеми идеями доктора Брайса, Бесс, но надеюсь, что в будущем смогу оказывать на него больше влияния. – А потом с неуверенной улыбкой сообщила мне, что он сделал ей предложение. – Это так логично, Бесс! Мы сможем сделать больше, если станем партнерами. И так будет гораздо приличнее, раз мы живем здесь вместе. Видишь ли, нам надо тщательно заботиться о своей репутации, чтобы подавать пример вам, девочкам.

Я уставилась на нее. Она произнесла последние предложения так, словно репетировала и заучивала слова наизусть – как учила нас запоминать пьесы. И это звучало так непохоже на нее. Больше как голос кукловода, который доносится из раскрытого рта марионетки.

– Джо, – тихо сказала я, касаясь ее руки, – это не повод выходить за него замуж. Ты его не любишь!

– Откуда тебе знать! – воскликнула она, выдергивая руку. – И ты не можешь понять…

– Потому что я умственно неполноценна?

– Я этого не говорила. Ты говоришь за меня. Он предупреждал, что ты расстроишься, ведь я слишком сильно выделяла тебя и у тебя сформировалась нездоровая привязанность ко мне.

– Это не я говорю за тебя! – воскликнула я. – А он! Ты повторяешь все, что он говорит! Скоро ты будешь выступать за стерилизацию всех девушек в Ненастном Перевале! Смотри, как бы он тебе не посоветовал то же самое! Он и с тобой обращается как с умственно неполноценной.

Она ошеломленно уставилась на меня, лицо ее покраснело, затем побелело.

– Думаю, пришло время вернуться в ваши комнаты, мисс Моллой. Вы явно переутомились.

Я сдержалась и не сказала, что „переутомились“ было одним из его словечек. Я и так зашла слишком далеко. Он подготовил ее к моим возражениям, и мое поведение заставило ее защищаться. Я повернулась и пошла обратно, а она следовала в трех шагах за мной, точно охранник, следящий, как бы я не сбежала. Но из лабиринта тропинок, которые мы сами себе создали, выхода не было. Был только один путь, и я знала, какой».

Глава двадцать четвертая

Через пару мгновений, когда становится ясно, что Вероника не собирается продолжать, я уточняю:

– И это все? Так заканчивается признание Кровавой Бесс? Она ни в чем не призналась!

– Больше в дневнике ничего не было, – сказала Вероника. – Последние страницы кто-то вырвал. Мы искали их, но не нашли. Джен сказала, что этого и не нужно. Она знала, что Бесс собиралась делать.

– Так Джен поверила?

– Полностью, – неожиданно хриплым голосом отвечает Вероника. – Она как будто впитала в себя историю Бесс. В конце концов, это была и ее история: богатая девушка спасает бедную, а ей потом приходится спасать богатую девушку от злого великана-людоеда. Бесс должна была спасти Джозефину от ее властного жениха, Эдгара Брайса. Джен должна была спасти Вайолет от ее отца, доктора Синклера. По крайней мере, так она видела это. На следующий день Джен начала во время сеансов говорить голосом Бесс. Не думаю, что ей приходилось притворяться – мне кажется, она сама верила, что Бесс Моллой говорит ее голосом.

На мгновение я подумала, что Вероника хочет продолжить, и держала ручку над страницей, готовясь записывать слова: мне не терпелось узнать, что будет дальше. Но Вероника обмякла на диване.

– Очень тяжело говорить чьим-то чужим голосом, – сказала она. – Думаю, на сегодня все, Агнес.

Пока я печатаю две последние главы – а признание Бесс решаю сделать отдельной главой, – чувство, что время вокруг застыло, усиливается. Неудивительно, что Джен так легко удавалось подражать голосу Бесс. Когда я нажимаю на клавиши пишущей машинки, я чувствую, что могу быть Джен, Вайолет, Бесс или Джозефиной – или любой из девушек, заключенных здесь.

Что, если душа Кровавой Бесс все еще заперта в лабиринте в лесу? Что, если, гадаю я, тюрьма эта так хорошо спроектирована, с каменными стенами, винтовыми лестницами, секретными проходами и тропинками, что даже души заключенных остаются здесь в плену?

Мысль эта так ужасна, что пальцы застывают над клавишами. И в неожиданно наступившей тишине я слышу эхо стука – как будто шаги в холле, и я представляю, что это шаги всех девушек, когда-либо оказавшихся здесь. «Или это просто Летиция или Питер», – напоминаю я собственному отражению в потемневшем окне.

Заканчиваю печатать, собираю страницы, выравниваю стопку, постукивая ими о стол, и подкладываю под камни.

Лежите здесь.

Встаю – и затекшие руки и ноги отзываются болью. Вероника права. Тяжело говорить чьим-то чужим голосом. В холле я забираю корзинку со своим ужином и поднимаюсь по изгибающейся лестнице. В своей комнате съедаю половинку сэндвича и наливаю себе чашку едва теплого кофе с молоком из термоса. Потом открываю ноутбук и перепечатываю две последние главы.

По памяти.

Мне не нужны страницы рукописи или блокнот с пометками. Пальцы летают над клавиатурой так быстро, будто я сижу за механическим пианино и играю песню, уже записанную на его ленте, а мне остается только нажимать на клавиши, останавливаясь, лишь чтобы глотнуть сладкого кофе. Несмотря на это, к тому времени, как я заканчиваю печатать, чувствую себя такой же опустошенной и вымотанной, как теперь уже пустой термос. Пальцы еще дергаются, вырисовывая узоры над клавиатурой.

Ложусь на кровать, собираясь немного подремать, но проваливаюсь в глубокий сон.

Во сне я бегу по Тропе. Не знаю, бегу ли я за кем-то или от кого-то, но знаю, что моя жизнь зависит от скорости. Корни прорываются сквозь мох, пытаясь меня поймать, ветви тянутся схватить меня. Туман висит тяжелым полотном, точно мокрые простыни на бельевой веревке между деревьями. За ними маячат фигуры, и я знаю, что это те девушки, которые оказались здесь, в Ненастном Перевале, и которые так и остались в заточении. Одна из этих фигур выскакивает из-за деревьев прямо передо мной, и я вижу, что это доктор Хьюсак, который каким-то образом оказывается одновременно доктором Брайсом и доктором Синклером. Монстр с тремя головами.

– Ты не можешь постоянно убегать от своих проблем, Агнес, – говорит он. Я огибаю его и бегу дальше. Впереди мелькает женщина в длинном белом платье и исчезает за следующим поворотом тропы. Моя мать, думаю я. Она бежит к краю утеса. Если я ее не остановлю, она прыгнет с обрыва и погибнет.

Бегу быстрее, но никак не могу ее догнать, она всегда остается впереди, а шлейф ее белого платья постоянно исчезает за поворотом, и за следующим, и за следующим… А потом, как раз когда я сокращаю расстояние между нами, рычащий зверь с желтыми глазами выпрыгивает из тумана и валит меня на землю.

Голова ударяется о что-то твердое, зрение расплывается, в глазах двоится, троится… и вот уже три головы щелкают слюнявыми челюстями. Я отползаю назад по грязи, пальцы цепляются за что-то твердое и жесткое. Поднимаю, чтобы ударить зверя по голове, но вместо зверя надо мной склоняется фигура в плаще, протягивает руку, чтобы помочь. Хватаюсь за нее, не сомневаясь, что это рука матери, но когда поднимаю взгляд, вижу женщину в алом плаще. Она тянет меня к краю обрыва. Я пытаюсь вырваться, но она сжимает мою руку как в тисках. А когда я опускаю взгляд, вижу вместо пальцев голые кости. Это рука скелета. Хочу закричать, но женщина поворачивается ко мне, и череп в капюшоне плаща усмехается.

– Лучше умереть, чем жить здесь как в тюрьме, – говорит она. И мы падаем с обрыва.

Вздрогнув, я просыпаюсь, схватившись за простыни, чтобы не упасть. В окно спальни струится утренний свет. Я уснула ранним вечером, но каким-то образом проспала всю ночь. Каждая мышца в теле болит, голова кружится, а простыни липнут к влажной коже. Отбросив их, я вижу кровь. На один мучительный миг мне кажется, что начались месячные и я запачкала чистое белье Летиции. А потом вижу царапины. Тонкие, как паутинка, следы покрывают мои руки и ноги. Как будто меня царапало животное – или это была я сама.

Со мной давно такого не случалось, с первого года в Вудбридже. Тогда я просыпалась среди ночи в углу, и оказывалось, что я царапала кожу всем, что могла найти, – щепкой от половицы, гвоздем, который вытащила из оконной рамы, осколком стекла, который нашла во дворе.

Доктор Хьюсак спросил, что мне снилось до того, как я проснулась в таком положении. Когда я сказала, что не помню, он сказал, что хочет попробовать гипноз. Но гипноз на меня не подействовал. В конце концов я перестала «наносить себе увечья» и с тех пор больше этого не делала.

До этой ночи.

Доктор Хьюсак предупреждал, что это может произойти снова, если окажусь в стрессовой ситуации.

Видимо, жизнь в психушке с привидениями и слепой писательницей, чью книгу я против ее воли отправляю ее же издателю, пока по территории бродит моя безумная мать, вызывает стресс.

Но действительно ли я видела с башни свою мать?

Или я гуляла во сне и зашла на Тропу, и увидела ее – а во сне она превратилась в призрак Кровавой Бесс?

Набираю ванну, насыпав много старомодной фиолетовой соли для ванн, надеясь, что она продезинфицирует ранки. Когда я опускаюсь в воду, каждая царапина вспыхивает, как чиркнувшая спичка. Странно, что я не сгораю. По крайней мере боль не дает уснуть, и в голове постепенно яснеет.