Не очень весело звучит.
«Лиззи Джонс, Утика, вернулась к порочному образу жизни через несколько месяцев.
Анна Хэмм, нашла работу в магазине воротничков, но была замечена за развлечениями с подозрительными личностями в Тройе».
То, что я ищу, оказывается в третьем томе.
«Джейн Кори помещена в приют за нарушение общественного порядка на улицах Скенектади, умерла в 1893 году от послеродовой горячки. Дочь Агнес последовала за ней вскоре после этого».
Я так долго смотрю на короткую запись, что свет, проникающий сквозь выходящие на запад окна, начинает краснеть. Какая связь могла быть между этими несчастными и моей матерью и мной? Затем, когда последние малиновые лучи тускнеют и темнеют на обложке учетной книги, точно засохшая кровь, я вдруг вижу свою мать, как она идет впереди меня по улочке одного из тех маленьких городков, где всегда слишком тихо и поэтому ее голос раздается слишком громко. Она оглядывается на меня, темные кудри разлетаются на ветру, полускрывая лицо, и смеется, когда я прошу, чтобы она вела себя потише.
«Я что, развлекаюсь с подозрительными личностями в Тройе? – спрашивала она. – Мое поведение слишком нарушает покой на улицах Скенектади?»
В то время я думала, что она выбирает город наугад, но теперь вижу, что она почти дословно повторяла записи из этой книги, а узнать об этом она могла, только если читала ее. Вот откуда она взяла наши имена. Получается, моя мать была здесь, в Ненастном Перевале – и определенно в качестве пациентки психиатрической клиники доктора Синклера.
До поздней ночи я читаю «Секрет Ненастного Перевала» в безуспешных поисках тех точных фраз: «развлекалась с подозрительными личностями в Тройе» и «нарушение общественного порядка на улицах Скенектади», вдруг моя мать могла найти их в книге. Эти слова крутятся и крутятся в голове и преследуют меня в беспокойном неглубоком сне, в котором я бегу за мамой сквозь прозрачные покрывала тумана, а она все ускользает из виду. Мы бежим по Тропе, и там я спотыкаюсь обо что-то и падаю на колени на пружинистую землю, а вокруг торчит нечто напоминающее зубы – надгробия.
Я на детском кладбище. И когда пытаюсь подняться, грязь засасывает меня обратно. Я слышу, как умершие здесь девочки беспокойно шевелятся внизу, зовут меня по имени.
«Агнес Кори, ты одна из нас, ты должна быть с нами!»
Разбитый ангелочек усмехается половиной лица, а костлявые пальцы охватывают запястье, но я вырываюсь и тянусь к той руке, которая появляется из тумана, чтобы спасти меня. Мама вернулась за мной! Она вытаскивает меня из кладбищенской земли и тянет за собой, к краю утеса. «Лучше умереть свободными в воздухе, чем остаться здесь в земле», – говорит она, поворачиваясь ко мне прямо у обрыва, и туман, окутывавший ее лицо точно шелковый шарф, исчезает, открывая голый череп, ухмыляющийся мне, – и мы вместе падаем через край.
Я резко просыпаюсь, стискивая в руках скрученные простыни, пытаясь не упасть, а улыбка скелета, бывшего моей матерью, все еще преследует меня.
Белые кости, мелькнувшие в тенях.
Какое-то время я лежу неподвижно, удерживая в сознании этот последний жуткий образ, потому что он напоминает мне что-то, дает подсказку о том, кто на самом деле моя мать. Кто я. Если я смогу еще чуть-чуть сосредоточиться на этой картинке, чтобы на костях вновь появилась плоть…
От стука в дверь картинка растворяется, кости тонут в темноте.
– Семь тридцать, мисс Кори, – через дверь сообщает Летиция.
– Я уже встала! – откликаюсь я, выпутываясь из простыней. Я замоталась в них как в саван, будто всю ночь готовилась к собственным похоронам.
Надеваю клетчатую юбку, хлопковую блузу и кашемировый кардиган, а также теплые колготки и мокасины. В таком наряде я чувствую себя чуть более собранной, несмотря на крутящиеся в голове мысли. Уже садясь на стул с прямой спинкой и взяв в руки блокнот и ручку, я думаю, как неловко бы чувствовала себя в вещах Вероники, если бы она могла меня видеть.
Когда я устраиваюсь на своем месте, Вероника поворачивается ко мне, и я готовлюсь увидеть белую маску ее лица, вспомнив тот момент во сне, когда вуаль тумана обнажила череп за лицом моей матери. Но сегодня утром лицо Вероники непохоже на маску. В раннем утреннем свете кожа розовая, будто она только что умывалась. Как будто сняли защитный слой, обнажив… что?
На мгновение мне кажется, что она вот-вот расплачется. Но затем Вероника стискивает зубы и, отвернувшись к окну, произносит:
– Если вы готовы… – И продолжает историю, не дожидаясь моего ответа.
«Я уехала из поместья тем же вечером, когда нашла папку с информацией о себе и записку матери. Чего мне было ждать? Отец уехал на конференцию, такой возможности могло больше не представиться – или мне могло не хватить храбрости.
Так как прежде мне чемодан никогда не требовался, я нашла на чердаке старую сумку, старинный парчовый саквояж, который, возможно, когда-то принадлежал моей бабушке, Джозефине Хейл. Внутри лежал медальон на сиреневой ленте, с нарисованной эмалью фиалкой. Я повязала его на шею. Положила в саквояж вещи, экземпляр „Джейн Эйр“ и немного денег, которые успела накопить. Надела пальто, которое миссис Вайнгартен купила мне в прошлом году в магазине Peck&Peck.
Пробираясь через французское окно в библиотеке, я чувствовала себя Джейн Эйр, которая сбегает из Торнфилда, узнав его секрет. Как и я. Я узнала, что это я – та самая сумасшедшая на чердаке.
Я выскользнула в темноте и бросилась бежать к лесу, по тени, которую отбрасывала башня в свете луны: ее тьма защищала меня от глаз любого, кто выглянул бы в окно. Я знала, что ночной сторож с собаками в это время внизу, у ворот. И пока я бежала по извилистым изгибам Тропы, в голове возникали образы всех девочек, кто пытался сбежать этим путем раньше, как их уши готовились уловить любой сигнал тревоги, шаги охранников, лай ищеек. Я прокралась мимо статуи Цербера, будто он мог в любой момент ожить и поглотить меня тремя своими челюстями, и каждый нерв в моем теле горел огнем, а сердце стучало так громко, что я боялась, как бы стук не разбудил мертвецов на детском кладбище.
У самой реки стеной встал туман, преграждая мне путь, и вдруг лес наполнился светом. Я подумала, что это фонарь сторожа, что меня поймали, но тут свет исчез, и я услышала горн на реке, и поняла, что это луч от маяка. Он освещал мне путь вниз с утеса и через болота, ветер шелестел сухими камышами, точно это появлялись призраки всех девушек, кто пытался сбежать из Ненастного Перевала до меня. К тому времени, как добралась до станции, я наполовину замерзла, но слишком боялась выдать себя и не пошла внутрь, в зал ожидания, а пряталась в густой траве, пока на станцию не прибыл поезд, с шумом остановившись в облаке пара.
Я часто слышала гудок ночного поезда. Миссис Вайнгартен каждое Рождество ездила навестить свою сестру в Буффало и рассказала, что поезд шел из Торонто до Нью-Йорка. И я всегда представляла себе его пассажиров как персонажей из старого фильма: „Убийство в Восточном экспрессе“ или „Леди исчезает“ [239] . И вот я должна выйти из болотных низин в строгом шерстяном пальто от Peck&Peck, с бабушкиным саквояжем и сесть на поезд – и все это в начале девяностых годов. Как если бы я вышла из черно-белого фильма и попала в цветной, из прошлого в настоящее.
Думаю, именно тогда мне в голову впервые закрались подозрения о том, насколько уединенно я жила в Ненастном Перевале. Отец не просто скрывал меня от внешнего мира: он держал меня в мире цвета сепии, в прошлом, которое давно исчезло.
Представьте себе мое удивление, когда рядом со мной в купе сели мальчики в рваных фланелевых рубашках и девочки в коротких платьях, колготках и тяжелых рабочих ботинках вроде тех, что носил старик Симс. И мальчики, и девочки были с татуировками, у кого-то были проколоты брови и носы, а из наушников доносилась странная дребезжащая музыка. Меня беспокоило, что идти мне некуда, планов у меня не было, как и друзей в городе, – а потом я вспомнила про „Джозефин“. Я слышала, как девочки говорили об этом месте, что они могут пойти туда, когда уедут из Ненастного Перевала, если им понадобится недорогое жилье на Манхэттене, пока они ищут работу. Няня сказала, что это моя бабушка основала „Джозефин“, она задумывала его как благотворительное учреждение, а потом оно стало отелем для женщин. Я представляла себе здание вроде тех, где жила Китти Фойл[240].
Когда я сошла с поезда на станции Пенсильвания и добралась до стоянки такси, то сказала водителю, что еду в отель „Джозефин“, не сомневаясь, что он его знает. Он не знал, но предположил, что отель находится на Джозефин-стрит, в районе Вэст-Виллидж, поэтому отвез меня туда, оставив на пустынном и туманном углу улицы примерно с половиной скромных сбережений (другая половина ушла на оплату поезда и такси).
Улицы пахли кровью и падалью – рядом был район, где производили мясо. Но это я узнала позже, а в тот момент подумала, что привезла с собой проклятие Кровавой Бесс. Я не знала, где именно на Джозефин-стрит стоит отель, но пошла в сторону реки, на звук туманных горнов. А вдруг я выйду из тумана и снова увижу Ненастный Перевал, и окажется, что все это время я бродила по лабиринту Тропы.
