Дэн Браун – Современный зарубежный детектив-10. Компиляция. Книги 1-18 (страница 446)

Глава третья

Будто чувствуя мое раздражение, людское море расступается, и вскоре я оказываюсь на улице. Гудзон-стрит тоже полна народу, а я уже устала протискиваться между людьми. Быстрым шагом направляюсь по Одиннадцатой улице…

И второй раз за вечер слышу шаги, эхом повторяющие мои собственные. В этот раз я резко поворачиваюсь, собираясь встретиться с преследователем лицом к лицу. Однако и сейчас ко мне подходит только Аттикус.

– Эй, постой, незачем так расстраиваться.

– Незачем? – огрызаюсь я, снова разворачиваясь и направляясь на запад по Одиннадцатой улице. – Хэдли практически прямым текстом сказала, что я больше никогда не найду работу в издательской сфере, и очень этому радовалась. И не говори, что я это выдумываю – что Серж считает меня неспособной читать Достоевского лишь потому, что я училась в средней школе в глуши, или что Кайла с Хэдли ухмыляются каждый раз, стоит мне открыть рот, и что ты…

– В чем провинился я? – спрашивает он, когда я поворачиваю на север, на Вашингтон-стрит.

– Ты считаешь «Секрет Ненастного Перевала» безвкусицей, – выпаливаю я, не успев подумать. – А любого, кому она нравится… как там сказал Серж? Гениями не назовешь.

– Серж придурок, – автоматически отвечает он, а потом через три шага добавляет: – Думаю, и я тоже. Я не хотел называть роман безвкусным. Дело в том, что… – Он замолкает и не произносит ни слова еще половину квартала. Мы ушли достаточно далеко от проспекта, и вокруг тихо – не считая отдаленного шума машин на магистрали Вест-Сайд-хайвей и заунывных сигналов горнов на берегу реки. Второй раз за вечер у меня появляется ощущение, что я попала в прошлое, а современный мир остался где-то далеко. Возможно, Аттикус тоже это чувствует, потому что, когда он наконец снова заговаривает, в его голосе я слышу то, чего не слышала никогда. Смирение с капелькой пристыженности.

– Правда в том, что «Секрет Ненастного Перевала» напугал меня до чертиков, что было еще позорнее, так как я взял его почитать у своей младшей сестры. Я просто хотел узнать, из-за чего вся шумиха. И думал, что дело в сексе – и между героями действительно есть некое напряжение, но самое сильное впечатление на меня произвел призрак Кровавой Бесс, которая бродила по коридорам, а за ней тянулся кровавый след и сыпались засохшие фиалки. И еще там была сцена, когда Джен просыпается и видит Кровавую Бесс, висящую над ее кроватью…

– «Ее шея сломана петлей палача», – цитирую я, и меня пробирает дрожь от возникшего перед глазами образа, который преследовал меня в кошмарах все детство и юность. – «Ее глаза все еще широко распахнуты от ужаса последних мгновений жизни…».

– «В них отражается черная дыра: ее она увидела в первые секунды смерти, которая, как она знала, всегда преследовала ее», – заканчивает цитату Аттикус. – Вот что меня зацепило. Мысль, что смерть идет за тобой по пятам с самого твоего рождения. Что тебе никак не сбежать.

– А меня зацепило, что Вероника Сент-Клэр написала про то, как Кровавая Бесс сожгла поместье Ненастный Перевал дотла, а потом сама чуть не погибла в пожаре, когда загорелся ее дом. Как будто она знала, что ее ждет.

– Или своей книгой она вызвала Кровавую Бесс в этот мир, – добавляет Аттикус. – Я иногда думаю, не поэтому ли она перестала писать? Боялась, что снова призовет ее.

Эта мысль так ужасна, что я не могу удержаться и оборачиваюсь через плечо, боясь, что увижу, как из тумана появляется призрак со сломанной шеей. А когда снова поворачиваюсь, с облегчением замечаю, что мы дошли до моей улицы.

– Так ты смеялся над книгой, потому что она тебя напугала? – спрашиваю я, останавливаясь под фонарем на углу.

– Примерно так я справляюсь со всеми своими страхами – насмешки и алкоголь, – отвечает он, склонив голову, и прядь волос падает ему на лицо, придавая ребяческое выражение. – Но мне жаль, что я обидел тебя. Я не считаю тебя глупой, потому что тебе понравилась книга – просто ты храбрее меня.

– М-да, что ж, я видела кое-что пострашнее, чем в «Секрете Ненастного Перевала». К примеру, это место… – Я смотрю вверх, на здание за железным забором, выступающее из тумана. Оно могло бы быть одним из тех замков с привидениями на обложке готического романа. – Жизнь здесь иногда кажется заточением в стенах монастыря.

– Ты здесь живешь? – недоверчиво уточняет он. – А разве это не отель «Джозефин» – про который говорила Хэдли? – Он как-то странно смотрит на меня. – Почему ты ничего не сказала?

– И перебила бы лекцию Хэдли о ее «исследовании»?

Он смеется, и я с облегчением понимаю, что он поверил моему объяснению, и мне не придется говорить, что настоящая причина в том, что мне стыдно.

– Сейчас это что-то вроде хостела, управляется некоммерческой благотворительной организацией.

Его лицо в свете фонаря выглядит оживленным. Конечно, это так в его стиле – ретро, андерграунд и немного таинственно.

Я поднялась в его глазах за считаные секунды, и что-то в душе оттаивает – пусть его внимание и досталось мне нечестным способом. Если бы он знал, как я сюда попала, его восхищение сменилось бы жалостью. И пока этого не произошло, я нарушаю первое правило «Джозефин».

– Хочешь зайти? – предлагаю я.

Снять комнату я смогла, только подписав трехстраничное соглашение с управляющим: никаких свечей, электрических плиток, никакой еды в комнате, а также сигарет и алкоголя. И никаких гостей, никогда. Я словно снова оказалась в Вудбридже, но снаружи ждал Нью-Йорк, и я могла уехать в любое время, когда захочу, – вот только во всем городе не нашлось бы другого места, которое я могла себе позволить. Если меня выгонят за то, что я привела гостя, придется уехать из города.

К счастью, когда мы входим в холл, Аттикус, похоже, чувствует, что надо вести себя тихо, потому что не восклицает, а благоговейно шепчет: «Ого!», во все глаза рассматривая потолок, украшенный плитками с росписью в стиле ар-нуво, колонны, на которых стоят пальмы, и чучело павлина, расправившего хвост над стойкой регистрации.

– Будто попадаешь в прошлый век…

– Здание было построено в тысяча девятьсот восьмом году, – тихо произношу я. – Как отель для нуждающихся девушек, а потом, в двадцатые годы, он стал благотворительным учреждением. Джозефина Хейл, бабушка Вероники Сент-Клэр, была прогрессивной женщиной, реформатором, она работала здесь и передала так много средств в их фонд, что это здание в итоге назвали в ее честь. Вон ее портрет, над столом администратора, – указываю на картину, выполненную в тонах сепии, которая с течением времени так выцвела, что черты лица женщины уже почти не разглядеть. – Пойдем, я покажу тебе бальный зал.

Я веду его в большую комнату в дальней части здания, надеясь, что Альфонс, восьмидесятилетний ночной сторож, устроился в кабинете управляющего и смотрит старые фильмы по интернету. Свет я не включаю – вдруг все же Альфонс где-то ходит – и плотно закрываю за нами дверь. Наши шаги эхом отражаются от темных высоких стен, и на мгновение я могу представить, как выглядел бальный зал «Джозефин» во все эпохи. И пока не зажегся свет, мне хочется, чтобы Аттикус тоже это увидел.

– На старых фотографиях видно, что зал был обставлен как викторианская гостиная. Аспидистра в горшках, обитые бархатом кушетки и диванчики. Джозефина Хейл верила в воспитательные свойства чая и этикета. Она считала, что женщины, которые целыми днями работают в цехах или торгуют на улицах, станут леди, если научатся правильно разливать чай и играть на фортепиано.

Я слышу тихое дыхание Аттикуса и чувствую, что он тоже представляет эту картину – девушки в накрахмаленных белых рубашках и с высокими прическами склонились над рукоделием, слушая негромкую мелодичную музыку.

– К сожалению, чай и этикет не мог уберечь этих недоедающих, бедных девушек от улицы или от рук мужчин, которые хотели ими воспользоваться. Поэтому Джозефина основала женский приют на севере штата, на территории поместья, принадлежавшего ее семье, чтобы женщин, которых поймали на краже из магазина или продававших себя от безысходности, могли избавить от пагубного влияния и поместить в безопасную домашнюю обстановку. После «буйства Кровавой Бесс», как это называли газеты, дела в благотворительном доме Джозефины шли все хуже и хуже. За ним закрепилась репутация дома проституток. К концу двадцатых годов Джозефина Хейл умыла руки, и это место превратилось в подпольный бар и бордель. Вместо фортепиано тут теперь играли джаз, в чашки наливали джин, а девушки одевались намного откровеннее.

– Бедная Джозефина. Наверное, была в ужасе от того, что ее имя стали связывать с таким местом, – заметил Аттикус.

– В то время его называли «ДжоДжо». В годы Великой депрессии здесь устроили благотворительную столовую и ночлежный дом, в сороковых морское ведомство превратило его в тренировочную школу для Добровольной женской вспомогательной службы, а в бальном зале устраивали танцы для солдат Объединенной организации военной службы…

– Держу пари, здесь играли свинг, и военные танцевали последние танцы со своими возлюбленными. – тихо произносит Аттикус. Хотя я не вижу его лица, но чувствую, что в его воображении возникают те же образы, что и у меня.

– Те танцы были одними из последних. Затем, после Второй мировой войны, для отеля настали тяжелые времена. К шестидесятым его превратили в благотворительный отель, печально известный случаями неожиданных смертей и поножовщины. В восьмидесятых и девяностых годах в этом бальном зале выступали панк и гот-группы, такие как Siouxsie & the Banshees, The Cure, Bauhaus, Skeletal Family, The March Violets…