Деми Мур – Inside out: моя неидеальная история (страница 37)

Это было в нашу шестую годовщину. В те же выходные Дэнни Мастерсон[83] организовал мальчишник. Эштон сказал, что не хочет пропустить его ни за что на свете, и уже вечером отправился в Сан-Диего. Он уехал, а вернувшись на следующий день, сказал, что прекрасно провел время. Чтобы отпраздновать нашу годовщину, он отвез меня на место нашего первого свидания, тот участок, который он купил и с которым были связаны его мечты. Наше общение было натянутым, и я просто нутром чувствовала, что он чего-то недоговаривает. Это сводило меня с ума.

На следующий день я должна была лететь обратно в Нью-Йорк, чтобы провести пресс-конференцию и представить проект, которым я очень гордилась. Это был мини-сериал для Lifetime[84] под названием «Пять» – он состоял из пяти короткометражных фильмов, рассказывающих о раке молочной железы. Пять историй, которые произошли в разное время и в разных местах, а режиссерами выступили пять разных женщин. Я была одной из них. Действие моей истории происходило в начале шестидесятых – в то время, когда люди даже не осмеливались произносить слово «грудь» публично, поэтому население не осознавало проблему. Одна из главный целей картины заключалась в том, чтобы привлечь внимание маленьких девочек к этому опыту и попытаться доступно рассказать им об этом. В первый день съемок Эштон прислал мне в студию прекрасный букет нежно-голубых цветов с открыткой: «Я верю в тебя». И я не могла перестать думать об этих цветах во время полета в Нью-Йорк.

Я находилась в отеле «Кросби», делала себе прическу и макияж к премьере сериала, как вдруг мне на телефон пришла рассылка от Google – на экране мелькнул заголовок «Эштон Кутчер пойман на измене». Поначалу я решила, что одна из бульварных газет напоминает о прошлогоднем случае. Но как только нажала на ссылку, то поняла, что новость – свежая. Согласно статье это произошло в выходные – на нашу годовщину, как раз в ту ночь, когда он поехал в Сан-Диего праздновать мальчишник. Молодая блондинка делилась впечатлениями и упоминала фразы, которые использует Эштон, когда флиртует. У меня свело живот. Я прекрасно знала эти фразы, а значит, девушка не лгала. «Ты не женат?» – спросила она Эштона, на что тот ответил, что расстался. Они провели ночь вместе, а затем он поехал в Лос-Анджелес, чтобы вместе с женой отпраздновать годовщину свадьбы.

– Ты что, черт возьми, издеваешься надо мной? – первое, что вырвалось у меня, когда он снял трубку.

Под этим я имела в виду следующее: каким же надо быть тупым, неужели ты хотел, чтобы тебя поймали? (По правде говоря, да, подсознательно он хотел, чтобы его поймали.) Ты не подумал обо мне? Тебе действительно нужно было снова поставить меня в такую ситуацию? Не мог, по крайней мере, удосужиться изменить мне тайно – разбить мое сердце, но не унижать публично?

Он сразу же признался в содеянном. Я понимала, что мне нужно повесить трубку, пройти по красной дорожке и все время молиться, чтобы эта информация пока никуда не проскочила. В противном случае репортеры приставали бы ко мне с микрофоном, чтобы спросить, как я себя чувствую после того, как мой муж, с которым я прожила шесть лет, трахнул двадцатиоднолетнюю девушку. Каково мне сознавать, что они наслаждались в джакузи в те же выходные, когда была наша годовщина. Я думала, что, если это произойдет, меня вырвет прямо на ковровую дорожку.

Через неделю после моего сорок девятого дня рождения, 11.11.11, Эштон собрал вещи и ушел. Заявление, которое я опубликовала через своего пиарщика, было кратким, но прекрасно описывало мое состояние:

«С большой грустью и тяжелым сердцем я решила положить конец моему браку с Эштоном, который длился шесть лет. Как женщина, мать и жена я считаю, что некоторые ценности и обеты священны, и с такими мыслями продолжаю жить дальше».

Глава 22

Я не могла есть, похудела до девяноста шести фунтов[85], в результате стала похожа на скелет. У меня начались ужасные головные боли, тело ломило, а сердце было разбито. Я чувствовала, что сдаюсь.

Но меня не покидала мысль: как я дошла до такого?

На Рождество со мной перестала общаться Румер. Я плохо поступила и была не в лучшей форме. С нами был ее друг, и я вела себя слишком кокетливо – в том смысле, в каком иногда может вести себя женщина, когда ищет признания своей значимости.

Я начала злоупотреблять лекарствами от мигрени – ничего серьезного, но голова часто раскалывалась, и я пыталась таким образом избавиться от боли.

Я нашла способ.

На той вечеринке в моей гостиной в январе 2012 года я сделала не больше, чем другие присутствующие – Румер, некоторые ее и мои друзья. Да, я вдохнула немного закиси азота, выкурила спайса, который чем-то похож на марихуану, но это не значит, что я начала сходить с ума от передозировки. Просто у меня была странная реакция – припадок, который, по-видимому, не такое уж редкое явление при употреблении закиси, или гемиоксида, азота, самостоятельно сделанного вида «веселящего газа», который обычно используют дантисты.

Но, с другой стороны, если бы я была в здравом уме, то стала бы вообще принимать наркотики вместе со своим ребенком? Конечно, нет. Я ужасно напугала Румер, когда она увидела меня на полу в бессознательном состоянии, – она подумала, что я умру прямо у нее на глазах. Румер была совершенно ошеломлена и после той ночи присоединилась к своим младшим сестрам, отказываясь разговаривать со мной.

Безусловно, это было худшее, что могло со мной произойти. Хуже, чем то, что мои друзья позвонили в 911, прежде чем я смогла закричать: «Нет!» Хуже всех заголовков, которыми пестрили бульварные газеты: «Деми Мур госпитализирована!» Хуже, чем осознание того, что Эштон узнает эту историю. Хуже, чем мое разбитое сердце. Материнство было единственной сферой в моей жизни, в «успешности» которой я была по-настоящему уверена, – но как я могла быть успешной, если ни одна из моих дочерей не разговаривала со мной?

Как я дошла до такого?

У меня было чувство, что моя семья обвиняет меня во всех несчастьях. Я злилась, что мои дочери не проявляли ни капли сострадания и что Брюс отказывался вмешиваться. Мне было стыдно, что я поставила себя в такое положение. Они все настаивали, чтобы я пошла в реабилитационный центр, мысль о котором приводила меня в безумие. Как они себе это представляли? Чтобы я просто появилась в реабилитационном центре и сказала: «Меня зовут Деми, и я не пью, но на днях вдохнула немного закиси азота?» Я знала, что настоящая проблема заключалась не в наркотиках и не в алкоголе.

Я чувствовала себя такой потерянной, что, просыпаясь, каждое утро думала: «Я не знаю, что, черт возьми, мне делать, как пережить этот день?» Моя боль – и физическая, и эмоциональная – была настолько сильна, что я едва могла двигаться. Редко выходила из дома – разве что для того, чтобы выпустить собак. Мысль о том, что я больше не нужна своей семье, была невыносима. В моей карьере не было никаких продвижений, а если бы и были – я чувствовала себя слишком измученной, чтобы работать. У меня не было другого выбора, кроме как просто быть с самой собой, и я ненавидела это.

И это жизнь? Потому что если так, то с меня хватит.

Я знала, что у меня есть выбор: я могла умереть в одиночестве, как мой отец, или прямо спросить себя, как я дошла до такого, а потом мужественно взглянуть правде в глаза.

КАК я дошла до такого?

Я дошла до такого, потому что моя бабушка всю жизнь терпела распутного мужа. Он был обаятельным, красивым и харизматичным, и она думала, что у нее нет другого выбора, кроме как смириться, ведь она вышла за него замуж. У нее не было ни образования, ни самостоятельного дохода, чтобы освободиться, поэтому она учила своих дочерей делать то же самое.

Я дошла до такого, потому что у меня была мать, которая вышла замуж за любовь всей ее жизни, но затем жила с ним в состоянии «от любви до ненависти – один шаг», пока он не закончил жизнь самоубийством. Она продолжала выбирать мужчин, которые все больше и больше оскорбляли ее, и она не знала покоя, пока не умерла.

Я дошла до такого, потому что была орудием в руках моей мамы, которая хотела вернуть отца. Родители делали то, что и всегда, когда попадали в неприятности, – лгали. Придя в этот мир, я уже была окутана тайной – ребенок не от того мужчины. Я не могу вспомнить время, когда не беспокоилась: а это нормально, что я здесь? И это действительно было ненормально. Я была запутана. И потратила десятилетия, пытаясь оправдать себя и полагая, что если буду достаточно усердно работать, то, возможно, смогу заслужить право быть там, где захочу.

Я дошла до такого, потому что ни один из моих родителей не был достаточно взрослым или здравомыслящим, чтобы заботиться обо мне и моем брате, ведь все дети имеют право на заботу. Они любили нас, но не были способны поставить наши потребности на первое место. Они не знали, как оберегать нас от опасностей, и вместо этого снова и снова подвергали нас им.

Я дошла до такого, потому что не могла вынести вопроса: «Каково это – быть шлюхой своей матери за пятьсот долларов?»

Я дошла до такого, потому что в ответ на острую нехватку защиты и постоянные переезды в детстве стала выносливой и легко адаптировалась. Я так много времени приспосабливалась к новым условиям, школам, людям, директорам, ожиданиям, что даже не задумывалась о каких-то изменениях, которые связаны только со мной, моей личной ситуацией или моими потребностями. Я никогда этому не училась. Думаю, что жила в состоянии вечного недоверия, не знала, как вписаться в этот мир и чувствовать себя в нем комфортно. Именно поэтому я редко жила по-настоящему, полной жизнью.