Demaсawr – Сможешь и ты (страница 7)

На Тамлина смотрела неспешно заволакиваемая туманом пустота лесной прогалины. Пустота, образовавшаяся на месте истерзанных до неузнаваемости тел.

Форма, которую жизнь приняла и покинула, такая же пустая и бессмысленная, как черепки яичной скорлупы в разоренном гнезде.

– Уходи, – произнес король так тихо, что сам едва расслышал.

– Как прикажете, – Дея поклонилась и покинула приемную.

Тамлин не удостоил ее даже кивком.

Во рту пересохло. Он направился в мастерскую, припоминая, что на днях оставил там не откупоренную бутыль с вином.

В мастерской его взгляд упал на незаконченную диадему на верстаке. Тамлин начал мастерить ее недавно, радуясь удивительным качествам нового платинового сплава из Андаро, который, казалось, сам оживал под руками.

Он приподнял диадему за дужку. Пальцы его вдруг сжались, металл хрустнул, посыпались вправленные в диадему камни, застучали по полу.

Тамлин ослабил хватку.

– Я могу лучше, – произнес он вполголоса, разглядывая смятый металл. – Нужно переплавить. Завтра.

Последнее слово почему-то развеселило короля, заставило усмехнуться той самой усмешкой, с которой он рассуждал об интеллекте говорящих с Бездной, рифмованных пророчествах на три строфы и прочих невероятных вещах.

Тамлин положил на стол то, что недавно было славной ювелирной заготовкой, и сменил парадную одежду на воинский костюм. Бережно снял со стены в мастерской охотничий лук, провел ладонью по древку.

На одном из плеч было вырезано имя владельца, последняя буква обрывалась книзу глубокой бороздой. Тамлин провел пальцем по этой борозде с таким наслаждением, как будто она была самой большой ценностью в его королевстве. После чего закинул лук за спину, подхватил колчан со стрелами и вышел вон.

Ускользнуть из дворца незамеченным в эту ночь было проще простого.

Тамлин затянул капюшон, поднял воротник, опустил на скулы линзу-омматиду и в таком виде стал неотличим от безликих воинов, что отправлялись нести вахту на рубежи внешней Сферы.

Официальное торжество подошло к концу, но неофициальная его часть только начиналась. Дворец был полон веселящихся элле. Радость чувствовать себя живыми, в очередной раз перехитрившими смерть наполняла их ликованием. Все они светились золотыми отблесками счастья, а омматида выводила на фасетку сообщение о зашкаливающем уровне дофамина. На идущего мимо воина в полной экипировке они не обращали внимания.

Но были и те, кто провожал Тамлина тревожным взглядом. Они в одиночестве ютились на балкончиках и флигельках, напевая печальные песни или оплакивая погибших, и видели жизнь совсем в другом свете – пропитанной болью как плодородная почва питательными веществами.

Король был с ними солидарен. По необъяснимому капризу эволюции страдание оказалось ее неотъемлемой частью, а живое отличалось от неживого способностью испытывать и причинять боль. Хищник поедал жертву заживо, рвал на куски трепещущее тело, иначе вынужден был долго и мучительно умирать от голода. Самцы, одержимые соперничеством, наносили друг другу смертельные раны, а самка в голодное время могла полакомиться кем-то из своих детенышей, чтобы выкормить остальных.

Такое положение вещей, нормальное для природы, совсем не казалось Тамлину благостным. И уж подавно не было похоже на вселенскую гармонию, о которой любили твердить хранители. А бессмертие не приносило облегчения. Чувство времени притуплялось, поэтому каждая рана была свежей, каждая потеря – невыносимой.

Пришлось взять чужую лошадь, чтобы избежать расспросов. Тамлин проверил крепление колчана со стрелами, вскочил в седло и выехал на северо-запад. Ехать по главной дороге было рискованно, и король взял немного левее. Конь зацокал по бутовой аллее, которая вела к смотровой площадке, обустроенной на одном из пограничных дубов.

До наблюдательного пункта король не доехал – свернул в заросли кизила, уже потерявшего листву, никем не замеченный пересек Сферу и ступил под сень лесных деревьев.

Снегопад прекратился. Ночь была промозглой, безветренной и такой тихой, что было слышно, как под древесной корой ворочаются гусеницы, устраиваясь на зимовку. Тамлин сжал коленями лошадиные бока, мысленно указал животному пункт назначения.

Чуткий конь присел на миг – и ринулся вперед. Под копытами замелькала земля. Корявая ветка хлестнула по лицу, вцепилась в воротник. Пальцы до боли сжались на ремешках поводьев.

"Три сотни лет, Иффэн. Я не терял времени даром. Стал сильнее, быстрее, опытнее. Слышишь?"

Мир вокруг замедлился, почти остановился. Лошадь неслась по тропе как ветер, но Тамлин не чувствовал скорости. Он ниже приникал к шее коня, а тот чуял состояние седока и без понуканий мчался все стремительнее, уносясь прочь от неведомого, невидимого, которое преследовало их и хватало за гриву и одежду холодными пальцами.

“Ты верила в меня больше, чем я того заслуживал, но теперь я бы оказался рядом вовремя. У того, кем я стал, хватило бы на это времени, Иффэн. Хватило бы времени на то, чтобы обогнать смерть".

Созвездия сместились к западу, а из-за горизонта показалась щербатая Эйет, когда конь остановился, захрапел и встал на дыбы. Он вынес Тамлина на поляну, где неделю назад воины поджидали собирательниц ягод и грибов.

Король спешился и погладил коня по взмыленным бокам. Обернулся – голубоватые отблески Сферы Мирисгаэ едва угадывались в лесной дали – и больше не оборачиваясь ступил на поросшую крапивой тропу.

В первый раз за триста лет.

Белые стены, источенные ветром и дождями, поросли деревцами снаружи и изнутри – так побеги молодого кипрея устремляются к солнцу сквозь ребра оленьего скелета, застрявшего меж валунов. Будучи ребенком, Тамлин однажды набрел на такой в горах Андаро.

Малышка Элланиат, дочь Деаэлру и единственный его друг детства, преисполнившись любопытства, принялась вытаскивать из расселины увенчанный рогами череп. А юный принц все думал о том, что природа не сотворила для этого оленя воина, который помог бы ему выкарабкаться. Или целителя, чтобы залечить раны.

Равновесие жизни достигается единством потерь и приобретений – так сказала ему в тот вечер Деаэлру. Природа не принимает ничьей стороны, она лепит из того материала, что имеется под рукой, причудливые формы и дает им шанс выжить и размножиться.

Все это не раз говорили ему и другие – те, кто жил дольше него и уже не раз сталкивался с Непреднамеренностью. А значит, имел право говорить подобные вещи.

Сказанное звучало рационально, но Тамлин смутно угадывал в этой логике крупицу лжи. Мир, построенный на неоправданной жестокости и незаслуженной боли, казался ему чьей-то злой шуткой, которой должна была существовать альтернатива.

Альтернатив у хаоса не нашлось. Хаос терроризировал короля наяву и преследовал во снах, где он снова и снова переживал тот день, когда в последний раз видел Иффиндею живой…

…Берег реки Мирис, поросший молодыми деревцами, спускался к излучине. Воины рассредоточились по периметру и наблюдали за ремесленниками, занятыми заготовкой древесины. Хранители собирали первоцветы у воды, где ивы склонили в омут цветущие ветки. Среди шафранных сережек подавали голос самцы кукушек, но самки уже не обращали на них внимания, занятые поисками гнезда для подкидывания потомства.

На горе-матерей охотились другие паразиты – чешуйчатые грибы-ксилотрофы, оголодавшие за зиму на скудных запасах дерева-хозяина. В предвкушении легкой добычи они покрывались чешуйками, похожими на веточки и перья, и даже имитировали кладку яиц в углублении плодового тела.

Самые проворные ложногнезда проглатывали птиц целиком, чтобы не спеша переварить добычу в желудочном мешке. Менее ловким перепадала яичница.

Один из хранителей, занятых сбором примулы под ивой, с бранью отскочил от дерева, отирая плечо, и погрозил кулаком раскидистой кроне. Тамлин рассмеялся. Эволюция медленно, но верно шла своим путем, и кукушки, избегая риска, стали нести яйца, разместившись на ветках выше над гнездом. Но целились при этом не особо тщательно.

Иффиндея обернулась на звук его смеха, выпрямилась, одной рукой удерживая связку нарезанного тростника, другой отбрасывая со лба золотой локон. На время вылазки повелители стихий усыпили хищных водомерок и отогнали от берега речных обитателей покрупнее, так что эльне бесстрашно стояла по колено в воде, подвернув штаны пурпурного костюма. А он сидел на берегу и наблюдал, покусывая стебелек травинки.

Иффиндея улыбнулась ему – и Тамлин, подчиняясь какой-то неведомой магии, не смог сдержать ответной улыбки, широкой и искренней. Солнце сверкнуло в прорехе облаков и спряталось – Иффэн отвела от него взгляд и вернулась к работе.

Воин отогнал от лица докучливую стрекозу. Насекомое исчезло в зарослях, но назойливый гул не прекращался. Поиск его источника вовне не принес результатов. Тамлин с нарастающей тревогой осознал, что излучину накрыло тишиной – такой плотной, что от нее зазвенело в ушах.

– Выходи из воды, – произнес он, поднимаясь, таким тоном, что Иффиндея выскочила на берег со скоростью камушка, выпущенного из пращи, поспешно обулась и замерла, прижавшись к его спине.

Тамлин положил руку на рукоять палладиевого клинка, сжал пальцы. Нечто неизбежное вот-вот должно было произойти.

Едва Иффиндея вышла на берег, как воздух наэлектризовался, сгустился как туча, обжег сенсоры терпкостью концентрированного озона. Над рекой вспыхнули очаги черного пламени, выбрасывая бездымные языки в небо. Очаги соединились, разошлись кольцом, сгоняя перепуганных элле в центр круга.