Дем Михайлов – ПереКРЕСТок одиночества – 4. Часть 1 (страница 3)

– Есть! – возразил я. – Только я изначально ее не осознавал. Но причина у меня своеобразная. Не для каждого это станет поводом для злости.

– А для тебя?

– Для меня тут есть повод злиться, – кивнул я.

– Поясни.

– Ну… тут не так просто… надо понимать последствия, понимать масштаб…

– Так ты разжуй.

Чуть помолчав, я не выдержал и протянул руку. Тон Тоныч щелкнул портсигаром, а затем и зажигалкой. Подкурив, я сделал затяжку, отхлебнул чуток еще горячего чая и заговорил:

– Я всегда в этой жизни уважал людей дельных.

– И умных…

– Нет! – отрезал я. – Да, к ним есть уважение, но оно совсем иного рода и не настолько глубокое. Для меня человек дельный – это та самая соль родной земли. Почему? Да потому что можно быть умником и бездельником одновременно. А вот сочетание человека дельного и бездельника попросту невозможно. Вся человеческая цивилизация сумела выжить и преуспеть в первую очередь только благодаря людям дельным, а не гениальным. И ведь в это понятие дельных людей входит очень многое. Они деятельны и последовательны в своей деятельности. Они тоже боятся трудностей, но не пасуют перед ними и, образно говоря, каждый день выходят на каменистое поле с мотыгой в руке.

– Ну захвалил ты нас… и что?

– А то, что именно таких вот людей эти загонщики и забирают. Скольких они забрали из нашей страны за годы? Десятки тысяч? Больше?

– Ну… у нас людишек миллионы.

– Миллионы, – согласился я.

– И дельных среди них немало.

– Немало, – снова подтвердил я. – Но это ведь не повод махнуть рукой и простить. Я вырос в умирающей деревне. В те годы, когда из деревень повально бежали все подряд – у кого были силы или у кого было куда. Преимущественно оставались только старики. Они помогали друг дружке выживать.

– Слышал о таком. Грустное дело.

– В нашей деревне был один мужик, Гришка. Я тогда еще пацаном был. Но знал его хорошо – да его все знали. Он был единственным, кто занимался делами деревни. Разбирался с оборванными проводами электропитания, заставлял чистить зимой дороги от снега, помогал чинить заборы, не забывая при этом о собственном немаленьком хозяйстве. Он был человеком дельным. Мастеровитым. Всего один такой человек даже не на одну, а на две расположенные рядышком умирающие деревни – и он в одиночку тащил все это на себе. Всего один человек из тех, кто не просто сидит на заднице и ругает власти, погоду и бога, а что-то делает самостоятельно. А потом Гришка пропал. Исчез бесследно в один из ранних осенних дней. Машину его нашли позднее на дороге – старый уазик был в полной исправности. А Гришка пропал. Его так и не отыскали – даже мертвого тела. Легенд о его исчезновении ходило немало, но главное – следующей же зимой вымерла половина дальней деревушки и треть нашей.

– Потому что Гришки больше не было?

– Да, – согласился я, туша сигарету. – Потому что Гришки больше не было. Пропал всего один дельный человек… и случилась локальная катастрофа с десятками смертей. До кого-то просто не доехала скорая, кто-то не смог заготовить дров, кто-то еще по какой-то причине… И я вот вчера задумался: а не сюда ли Гришка угодил тем ранним осенним деньком? Может, подобрал по дороге какого-нибудь серенького улыбчивого грибника…

– Все может быть… Я понял твою мысль, Охотник. И я понял твою злость. Нельзя выбирать изюм из булки, да? Ешь целиком. А лучше вообще не трогай: булка-то ведь не твоя, а чужая.

– Деловитые, стойкие и предприимчивые люди, как мы теперь обобщили все эти качества характера и души… они важны для любой страны, – медленно произнес я. – Они те самые, кто реализует на практике грандиозные замыслы кабинетных умников. Они те самые, кто воспитывает таких же, как они сами, детей, уча их крепко стоять на ногах и быть независимыми. Это целая прослойка нашего общества, и из-за иноземных ублюдков она стала тоньше. А ведь эти исчезнувшие люди занимали какие-то места в обществе – возможно, важные. И кто занял освободившееся место? Умеющий красиво врать, но ничего не смыслящий в реальности и не любящий впахивать улыбчивый паренек, начитавшийся книг о мотивации и продуктивности? Ну да… так мы далеко пойдем…

– Они далеко пойдут, – поправил меня внимательно слушающий Тон Тоныч. – Мы-то теперь тут. Слушай, Охотник… а как вообще там люди живут? В целом…

– В целом? Да как в тетрисе, в то же время играя в фальшивые фермы и домострой.

– Чего-чего? Вот что ты этим хотел сказать? Про тетрис знаю – у нас даже есть такая портативная штука с экраном и игрой. Тетрис – это где разные фигурки падают сверху и надо успевать их раскладывать, как положено, чтобы тебя не завалило.

– Вот-вот, – кивнул я. – Так люди и живут в тетрисе под названием «жизнь», пытаясь в последний миг хоть как-то разгрести валящиеся на их головы проблемы. А чтобы успокоиться, в редкую свободную минутку строят не принадлежащие им цифровые замки, ходят на свидания с ненастоящими женщинами, поливают эфемерные цветы и собирают несуществующие урожаи на виртуальных фермах.

– М-да… что-то все равно постичь не могу. Ну да ладно. Позже помозгую над словами твоими кучерявыми. А пока вот тебе сегодняшняя мудрость от Веры Юрьевны, в прошлом матери многодетной. Сегодня вот с утра столкнулся с ней на завтраке, а она мне и говорит – Тоныч, знаешь, в чем разница между нами и мертвецами? А я ей – и в чем же? А в том, отвечает она мне, что в отличие от покойников мы знаем, что про нас там плохо говорят, и оттого мучаемся.

Я молча развел руками. А что тут сказать? Зато мне вдруг полегчало. Ушла бессмысленная и в чем-то зряшная злость. Я снова мог мыслить рационально и был готов вернуться к обсуждению экспедиции. Но, как оказалось, на текущий момент готов был только я один – собеседник неспешно перебирал листы в принесенной с собой старой кожаной папке на молнии, в пальцах другой руки крутя старомодную чернильную ручку с золотым колпачком. Поймав мой взгляд, Тон Тоныч пояснил:

– Настоящая вещь! Ручка «Олимпиада 80». Нравится?

– Я больше думал над тем, откуда вы берете чернила.

– Пусть кустарно, но изготовляем свои. И с каждым годом совершенствуем процесс, – гордо ответил старик. – А ты, я вижу, наконец подстроился под наши беседы и совсем несовременный темп?

– Подстроился, – согласился я. – Вернее научился подстраиваться на ходу. Сначала было крайне непривычно добираться до главной темы так долго… но потом я понял, что в Бункере спешить некуда.

– Именно. Нет тут срочных дел. Распорядок железный, постоянный, медленный. Опять же – за разговорами время незаметней летит. Почесал языком всласть, другого послушал и глядь – а уже ужин… Там-то у вас, поди, все иначе теперь.

Я неопределенно пожал плечами:

– Где как. Некоторые ведут дела по старому неспешному стилю, другие стараются уложиться в тридцатисекундную подачу самой сути…

– О как… Тараторят, поди, как оглашенные.

– Возможно… – усмехнулся я. – А ведь при этом еще и улыбаться надо, и стараться не прикусить язык. Я выступаю за нечто среднее между жеванием соплей и стремительной болтовней.

– Мир изменился, – подытожил Тон Тоныч. – Ну так вон сколько лет пролетело. А у нас все по-прежнему.

– Да нет, – не согласился я. – У вас все даже не по-прежнему, а прямо вот по-старому…

– Опять критикуешь?

– Нет. Скорее констатирую факт. Сегодня утром меня осенило.

– Еще раз? Частенько же тебе светлые мысли в голову приходят, Охотник.

– К сожалению, не так часто, как хотелось бы, – рассмеялся я.

– И в чем же осенило?

– Это скорее догадка, – поправился я.

– Так расскажи. И не торопись: мы все одно Михаила Даниловича ждем, а он задержится еще чуток.

– Серьезное что-то?

– Похороны, – кратко пояснил Тон Тоныч. – Елену Никитичну проводили в последний путь спозаранку. Сто шесть годков прожила. Так вот и поверишь в мистику: она еще неделю назад мне за ужином сказала, что пора, мол, ей уж в дорогу дальнюю собираться. Я ей в шутку – неужто позвал кто? А она – привиделась, мол, мне дочка младшая. Померла она в восемьдесят один год, и страшно ей там в темноте одной на тропке узкой. Вот и зовет маму. Надо идти и помогать. Вести за собой к свету небесному. Но сначала попрощаюсь со всеми неспешно, чайку напоследок попью сладкого, да завещание составлю. На все про все, мол, как раз неделя и уйдет. М-да… и ведь на самом деле померла Еленушка. Ушла…

– М-да, – крякнул я. – Мистика как есть…

– А ты веришь во все это? Потустороннее?

– Не особо, – улыбнулся я.

– Молод потому что еще, – припечатал старик и напомнил: – Так что там про догадку твою?

– Не было ли в истории Бункера, причем где-то ближе к временам его основания, так сказать, кого-то из пенитенциарной службы?

– Откуда-откуда?

– Тюремщика, – пояснил я. – Кого-то, связанного напрямую с содержанием заключенных. И речь не о рядовом сидельце, отмотавшем свой срок. Речь о ком-то, кто сыграл большую роль в становлении Бункера.

Тон Тоныч удивленно откинулся на спинку стула:

– Ого…

– Я угадал?

– Прямо в точку ты угодил, – кивнул собеседник. – Причем ударил в самую сомнительную и при этом важную для нашей истории персону. Считай, прямо по лбу покойного Максима Сергеевича щелкнул звонко.

– А он как раз из…

– Потомственный тюремщик, – усмехнулся Тон Тоныч и задумчиво повел головой. – Бушуев Максим Сергеевич. Фигура! Но сомнительная…