Дебора Леви – Человек, который видел все (страница 9)

Оказалось, что пришел коллега Вальтера по университету. Парня звали Райнер, на груди у него висела гитара на ремне. Райнер занимал в университете какую-то административную должность: копировал документы, распределял аудитории для проведения семинаров. Одевался он как хиппарь. Носил куртку цвета хаки и фиолетовые клеши с подвернутыми штанинами. И вид у него во всем этом великолепии был отстраненный и мечтательный. Райнер рассказал мне, что любит поэзию американских битников, но книги их в ГДР не издаются, приходится провозить их через границу тайком. Вальтер поинтересовался, как дела у его сестры, с которой произошла какая-то неприятная история. «Оу, она все еще очень зла». Райнер взял несколько аккордов на гитаре и объяснил, что случилось. Оказалось, его сестра состояла в молодежной бригаде. Некоторое время назад их отправили на уборку аварийного здания. Сестра взобралась на крышу, чтобы что-то там отремонтировать. День был солнечный и жаркий, и она разделась, оставшись лишь в шортах и лифчике от купальника. А другая девчонка из бригады ее сфотографировала. Вышло так, что фотоаппарат у нее после конфисковали и пленку предъявили властям. Теперь мать этой подруги не разрешает им встречаться, и сестра страшно переживает из-за разлуки со своей подругой. Чуть раньше, когда мы с Вальтером пили пиво в баре, он рассказывал мне, что в подростковые годы тоже состоял в молодежной бригаде и что целью этих организаций было сплотить молодежь, недовольную тем, что их уровень жизни значительно уступает западному. По мнению Вальтера, идея была неплохая, только носить форму ему не нравилось.

Рассказ Райнера он выслушал очень серьезно, без тени улыбки. А затем заявил, что, если бы на пленке не было ничего предосудительного, ее не стали бы конфисковывать. В ту минуту он вдруг сделался сам на себя не похож. И мне внезапно вспомнились слова Дженнифер о том, что в каждой отпечатанной ею фотографии живет незримый призрак. Райнер рассмеялся, пощипывая струны своей старенькой гитары. «Совершенно верно. Враги повсюду, и каждый готов при любом удобном случае устроить диверсию». Мне показалось, что и Райнер в этот момент внезапно стал сам на себя не похож. Впрочем, мне ли было судить, ведь я едва знал и его, и Вальтера. К тому же вдруг на стене, за зеркалом, скрывалось прослушивающее устройство?

И все же общаться с Райнером было легко и приятно. Он поведал мне, что ходит в дискуссионный клуб при церкви. И что члены этого клуба выступают за право каждого на спокойную жизнь. Ведь это неправильно, когда правительство пропагандирует мир во всем мире, но при этом жестоко угнетает своих собственных граждан. В их кружке состоят и панки, и зеленые активисты, и многие из них, включая самого священника, совсем не прочь сменить существующий государственный строй. Поэтому, скорее всего, за их собраниями следят, хотя по сути они не делают ничего противозаконного – просто беседуют, поют и играют на гитаре.

– Чем сегодня занимались? Вальтер водил тебя выпить пива?

– Покупали цветную капусту, – ответил Вальтер.

– Класс! – Райнер снова улыбнулся. Зубы у него были очень ровные и белые – совсем не британские. Да и на восточногерманские ничуть не похожие, если уж на то пошло.

Взглянув на Вальтера, я обнаружил, что он не улыбается. Может, устал таскать за мной вещи, завязывать мне шнурки, идти черепашьим шагом и притворяться, будто не замечает, что я плачу. Райнер посидел еще немного, а затем сказал, что ему пора, и предложил мне обращаться к нему, если понадобится помощь в работе. Я ответил, что вообще-то мне нужно сделать несколько фотокопий заметок для моей лекции.

– Нет проблем. – Райнер поднялся и принялся расправлять ремень гитары. Я же тем временем пытался разобраться в собственных записях.

Конечно, я не стал просить его снять копии с тех отрывков, где говорилось о психологии мужчин-тиранов. О том, например, что, пережив в детстве издевательства алкоголика-отца, Сталин всю оставшуюся жизнь стремился к тому, чтобы никогда больше не оказаться ни у кого под каблуком. Нет, я вручил Райнеру составленный в хронологическом порядке подробный список его достижений.

– К понедельнику все будет готово, – пообещал он. Затем на прощание показал мне пальцы, раздвинутые в виде буквы V, и посоветовал непременно напиться вечером.

Не успела за Райнером захлопнуться дверь, как с оранжевой стены гостиной упало зеркало. Оно с грохотом рухнуло на пол, и я подпрыгнул от неожиданности. В последний раз разбитое зеркало я видел на пешеходном переходе через Эбби-роуд. Это было боковое зеркало машины Вольфганга, то, что рассыпалось на множество сверкающих осколков. Мы с Вальтером бросились к стене и обнаружили, что зеркало цело. Даже не треснуло. Я взглянул на место, с которого оно сорвалось, проверяя, нет ли там признаков спрятанного прослушивающего устройства. Но на первый взгляд стена казалась ровной, а обои нетронутыми. Мы с Вальтером взялись за зеркало с противоположных краев, подняли его и начали прилаживать на место. И, когда оно накрепко село на торчавший из стены ржавый гвоздь, я покосился на отражение Вальтера. Наши глаза встретились в зеркале. Он глядел на меня, не отрываясь, и делал это явно не из вежливости. Потом он поспешно отвел взгляд, посмотрел в одну сторону, в другую – куда угодно, лишь бы больше не встречаться со мной глазами. И это напомнило мне о том, как Сталин пытался переписать историю, вымарывая из хроник события, которые находил для себя неудобными. Теперь в хронике наших с Вальтером взаимоотношений появилась запись о снедавшем его страстном желании. И вымарать ее было невозможно. Он просто глаз с меня не сводил.

Под неотрывным взглядом Вальтера я полез в холщовую сумку, в которой обычно носил книги на занятия. Достал спичечный коробок и показал ему горстку отцовского пепла. Это его озадачило. Я объяснил, что отец с четырнадцати лет состоял в коммунистической партии, что недавно он умер и я хочу похоронить часть его праха в земле Восточной Германии. Он всегда восхищался тем, с каким упорством в ГДР строят общество, совершенно не похожее на то, что сложилось при фашистах. Потому я и принял такое решение, и теперь мне нужно найти место, где можно будет зарыть коробок.

Вальтер принялся очень внимательно рассматривать маленький деревянный поезд. Покрутил в руках отломанное колесико. Вид у него стал напряженный и разочарованный. И я внезапно понял: наверное, он ждал, что я достану из сумки банку ананасов, которую обещал ему привезти. В супермаркет я в тот день отправился все еще в прострации после аварии. Долго изучал там стеллажи с консервированными фруктами, отдельное внимание уделил всем разновидностям ананасов. А потом как-то забылся и очутился в отделе сыров. Вальтер перевел взгляд на стену, затем задрал голову к потолку, уставился в пол – в общем, старался смотреть куда угодно, лишь бы не видеть спичечного коробка у меня в руке.

– Вальтер, извини, пожалуйста. Я забыл привезти ананасы.

Я попытался оправдаться тем, что уезжал из Британии в жуткой спешке. Что мне еще нужно было до отъезда переговорить с несколькими коллегами, выставить студентам отметки, а в последнюю минуту у меня возникли проблемы с визой. О том, как меня ввело в ступор изобилие сортов сыра в магазине и как я глазел на продавца с нежными руками, я решил не упоминать. Вальтер взглянул на лежащий на столе коробок и покачал головой. Щепотка трупного пепла вместо банки консервированных ананасов, подумать только! Как я мог забыть выполнить такую скромную просьбу? Щеки у меня вспыхнули. А следом за ними запылало все тело. И я вдруг вспомнил мнимый пожар, что якобы бушевал в моем доме в тот вечер, когда я вернулся из магазина без ананасов. Может быть, это пылал сжигавший меня заживо стыд?

– Ничего страшного, – сказал Вальтер. – Бывает.

Я выложил на стол несколько немецких марок ФРГ. Мне было ужасно неловко.

– Можем купить ананасы в «Интершопе»[7].

– В нашей стране марки ФРГ запрещены. Убери это!

Меня поразило, как неожиданно авторитарно прозвучал голос Вальтера. В нем внезапно проявилась властность, которой, как мне раньше казалось, он не обладает, да и не хочет обладать. Будто бы его устами заговорило само государство. Или мой отец.

Вероятно, мне захотелось доказать Вальтеру, что я не какой-то испорченный буржуа, которого он любезно согласился принять у себя в доме, а тот в ответ даже простую просьбу не смог выполнить. И я начал рассказывать ему, что отец мой работал на стройке, был штукатуром и даже придумал добавлять в шпаклевку конский волос, чтобы она с годами не трескалась. Инструмент, которым работал – деревянный щиток с ручкой посередине, – он называл ястребом. С этим «ястребом» в руках он и провел всю жизнь. Иногда, когда нужно было оштукатурить здание снаружи, добавлял в шпаклевку мраморную крошку. А его старший брат был кузнецом. Ставил лошадям подковы, а еще ковал детали, необходимые при строительстве железных дорог и корабельных верфей. Ну а мой родной брат – электрик. Из всей семьи я первый получил университетское образование.

– Вот как. Повезло тебе.

Вальтер поставил пластинку Брюса Спрингстина и вышел в кухню. Из гостиной мне видно было, как он там пританцовывает, наполняя водой чайник. Я поскорей убрал коробок обратно в сумку. Даже тыльные стороны ладоней полыхали от стыда. Я сжал пламенеющую руку в кулак и принялся постукивать им по стене. Почему-то это действие успокаивало, будто бы я пытался отыскать в толще цемента что-то такое, о чем ведомо было только мне одному. Вальтер, продолжая пританцовывать, наблюдал за мной из кухни и посмеивался. А потом крикнул: