Дебора Леви – Человек, который видел все (страница 28)

– Вот что, Сурл…

Где там медсестра с порцией морфина?

Он поднял на меня глаза.

– Я хотел бы поговорить о том, как вы переходили дорогу. Я не ищу себе оправданий, не собираюсь вас уличать. Речь не об этом.

Я отдал ему платок. Он свернул его и спрятал обратно в карман – причем проделал все это мучительно медленно. Несколько секунд он рассматривал свои ботинки, затем поднял голову и взглянул на меня.

– Да-да, Вольфганг, вы сейчас скажете, что я беспечный человек.

Глаза его поблескивали в темноте.

– Вовсе нет. Вы определенно знали, что делали. И вели себя отнюдь не беспечно. Наоборот, в тот день вы, кажется, задались целью попасть под машину.

Я холодно заметил, что все повреждения его автомобиля покроет страховка.

– А кто заплатит за мои?

Он поднял правую руку и указал ею на левую, которая висела на перевязи под пальто. Оказалось, что рука до самого плеча была в гипсе. Затем Вольфганг наклонился, чтобы я мог получше его рассмотреть. Теперь мне стало понятно, что веки его так странно подрагивали, потому что на одном из них виднелся зашитый порез. Были на лице и другие шрамы, недавние, еще не затянувшиеся.

Я вспомнил, как Вальтер на озере помогал Вольфу распрямить руки. И как позже тот вез нас домой, удерживая руль только одной ладонью. Я притворялся, что сплю, а они перешептывались.

Он не бережет собственную жизнь и так же относится к жизням других.

Вольфганг, не двигаясь с места, стоял на до блеска натертом полу моей отдельной палаты.

Дженнифер все еще говорила по телефону в коридоре. У того, кого люблю я, волосы черны как смоль. Должно быть, в тот вечер она слышала, как медноволосая женщина напевала эту песню, пока мы шли к дому.

– Так вот, возвращаясь к тому, как вы переходили дорогу. У вас почти получилось. Вы выжили только потому, что нашелся донор и вам сделали переливание крови.

Я снова начал неудержимо краснеть. И виной тому был адреналин, вскипавший в перелитой мне крови незнакомца. Предательские сосуды на моих щеках спешили сообщить Вольфгангу, что мне стыдно. Я с трудом переводил дыхание. Во рту стоял медный привкус. В голове у меня по-прежнему были перемешаны авария, в которой погибла мать, и та, в которую попал я сам. И смерть Айзека тоже, которую я по-прежнему так и не прочувствовал. Мне хотелось умереть от стыда, но окружающие делали все, чтобы я выжил. Я обязан был жить. Проживать даже и вот этот разговор с Вольфгангом. Мне же казалось, что нормальной жизни у меня не было с тех пор, как умер Айзек. А может, и с того момента, как я познакомился с Вальтером Мюллером и его семьей. В тот день, переходя дорогу, я был человеком, расколотым на куски.

Должно быть, я произнес это вслух.

– Я – человек, расколотый на куски.

– Да-да, – отозвался Вольфганг. – У меня есть эта фотография.

12

Через три года после смерти Айзека и нашего с Дженнифер окончательного разрыва я совершил паломничество на ее первую персональную выставку, которая проходила в Нью-Йорке, в одной из галерей Челси. Явился без приглашения в вечер открытия. Джек прислал мне газетную вырезку со статьей о готовящемся мероприятии, и я решил заявиться туда незваным гостем. Он предложил составить мне компанию, но я отказался. А в качестве оправдания заявил, что если мы с Дженнифер Моро прикончим друг друга, то лучше бы, чтобы его поблизости не было. А то его еще примут за моего сообщника.

На Дженнифер в тот вечер было длинное белое платье. Ей исполнился тридцать один год, мне же было тридцать шесть. Мои волосы по-прежнему оставались черными как смоль, а вот ее стали серебряными. В тот вечер она казалась очень счастливой. Стояла справа от самой большой черно-белой фотографии, на которой изображен был я в возрасте двадцати восьми лет. Портрет занимал всю стену. Губы мужчины на снимке были чуть приоткрыты. Лицо бесстрастное, холодное, отстраненное. Он был сфотографирован до пояса, в самом низу фото виднелись завитки лобковых волос. Слева от этой работы помещался триптих под названием «Человек, расколотый на куски». Подмышки, соски, пальцы, пенис, ступня, губы, уши. Летящие сквозь время и пространство. Я занял место в задних рядах и стал слушать, как Дженнифер произносит речь. Она ни разу не упомянула мое имя, не назвала мужчину, ставшего главным объектом ее визуальных допросов. Глаза у человека, расколотого на куски, были мертвые. Потом слово взяла куратор. Долго распространялась о том, почему изображения на триптихе размыты, для чего лицо сфотографировано в профиль. Говорила о длине выдержки, скорости затвора и о том, что объект, расположенный у края снимка, всегда привлекает внимание. Как по мне, суть ее речи тоже вышла довольно размытой. Одиночество, любовь, юность, красота… В студенческие годы, когда Дженнифер еще писала маслом, она постоянно искала студию с хорошим освещением. А сделав выбор в пользу камеры, практически поселилась в темной фотолаборатории. Именно там она поняла, что фотографировать – это почти то же самое, что писать картины.

Внутри каждой моей фотографии живет призрак.

Вокруг Дженнифер роились мужчины и женщины, одетые по последней моде. Рядом с ней маячил какой-то высокий парень в черном. Он то подавал ей бокал с шампанским, то нашептывал что-то на ухо. Я заметил, что в руках он держал ее сумочку. Когда кто-то увлек Дженнифер в другой конец галереи, она помахала ему оттуда, а он поднял вверх бокал, давая понять, что заметил ее жест. И я порадовался, что не нахожусь сейчас на его месте.

Посетители глазели на фотографии, а я, явившийся сюда незаконно, без приглашения, рассматривал юного себя, сладко спавшего в квартире на Гамильтон-террас, пока Дженнифер, запрещавшая мне описывать свою внешность, фотографировала.

Я был совершенно спокоен. И все ждал, когда меня кто-нибудь узнает. Но никто так со мной и не заговорил. Ни один человек не спросил: «Это вы?» В какой-то момент я взял с серебряного подноса три бокала шампанского и за пять секунд осушил их все. Меня никто не замечал. В конце концов я сбежал от толпы и нашел убежище в мужском туалете. Сел на унитаз, спустив джинсы к лодыжкам, и тут из кармана выпала шариковая ручка. Я подобрал ее и мелким почерком написал кое-что на стене кабинки. А затем, взглянув на то, что получилось, осознал, что я пьян.

Сдесь бил человек, расколотый на куски.

В зал я вернулся, пошатываясь. Однако никто даже не взглянул на слонявшегося между гостей пьяного призрака. Перед тем как явиться сюда, я уже опрокинул две пинты «Гиннесса» в ирландском пабе неподалеку. Трудно было принять, что я настолько никому не важен и при этом являюсь центральным персонажем этой выставки. И в то же время я сам не понимал, какой степенью значимости хотел бы тут обладать. Я точно не желал быть тем, кто носит за Дженнифер сумочку. В конце концов я всего лишь послужил моделью для художника, так с чего бы ждать, что меня признают, восславят и публично отблагодарят? Но ведь когда-то мы с Дженнифер были любовниками. Мы были с ней связаны – нас объединяла близость и общая трагедия. Так почему же я бродил здесь один? Вот и Джек меня спрашивал о том же: «Почему ты хочешь поехать один?» Он предложил поддержать меня, а я ему отказал. Что ж, по крайней мере, он не видел меня сейчас – нежданного, злого и снедаемого завистью. Моя физиономия глядела на людей с каждой стены, но в списке приглашенных меня не было.

А потом она увидела меня. И все вокруг сделалось странным, замедленным. Я чувствовал, как колотится ее сердце, и точно знал, что и она сейчас ощущает, как бьется мое. Она шла ко мне в своем развевающемся платье. И толпа расступалась перед ней. Она была смертна, я был смертен, и даже Айзек (Господи!) был смертен, но ее искусство, глядевшее на нас с каждой стены, было бессмертно. Я знал, она всегда считала его важнее меня и важнее себя самой, но меня оно, к сожалению, не интересовало. И вот она остановилась передо мной, и все вокруг затихло, замерло, насторожилось. Я слышал, как она вдыхает, как выдыхает, и вдруг увидел ее (снова) в дверях квартиры на Гамильтон-террас. Только что выставив меня вон, она стояла на пороге с фотоаппаратом в руках. До свидания, Сол. Ты всегда будешь моей музой.

Меня била дрожь.

– Привет, Сол. Что ты здесь делаешь?

– Да я был тут с самого начала, Дженнифер. – Я кивнул на фотографии, висевшие на стенах.

И вдруг, повернув голову, я увидел еще один снимок. Тот, на котором я, двадцативосьмилетний, перехожу Эбби-роуд.

– Это фото Луны.

– Ну, Луне ты отдал отпечаток, а негатив-то остался у меня. – Она рассмеялась мне в лицо, а потом добавила: – Вообще-то, чтобы сделать этот кадр, мне больше мили пришлось тащить стремянку по Эбби-роуд.

Тут рядом с ней внезапно появилась куратор, которая чуть раньше произносила речь. Встала рядом защитницей Дженнифер, ее сторожевой собакой. Наверное, собиралась выжать из всех этих снимков кучу денег. Она положила ладонь на руку Дженнифер и предложила мне еще полюбоваться фотографиями. На этот раз я заметил, что на стенах были развешаны и другие работы. Много, очень много.

Беременная Дженнифер, обнаженная, стоит в дверях деревянного домика на Кейп-Коде. Айзек на пляже в Уэлфлите закапывает в песок свою крохотную ножку. Айзек спит, свернувшись клубочком, а тень фотографирующей его матери падает на него так, будто он вернулся в ее лоно. Айзек, в ярости вскидывающий к ушам такие маленькие, но уже ставшие историей кулачки. Усыпанная цветами вишня в саду, а под ней – игрушечный деревянный поезд. Забытая на веранде виолончель. Маленький башмачок, украшенный ракушками с уэлфлитского залива. Приглядевшись, я понял, что из раковин была сложена первая буква имени Айзека. На следующем снимке та же «I» была составлена из камушков на морском берегу. Наползавший прибой постепенно слизывал ее, уносил за собой в море. Еще одна была палочкой вычерчена на песчаных дюнах пляжа Маркони. А чайка пыталась склевать ее, наверное, чуя, что где-то рядом, в песке, притаился червяк.