Дебора Леви – Человек, который видел все (страница 24)
Я вспомнил портрет, который она повесила над кроватью. Тот, где мои губы были обведены красным фломастером, а рядом стояли три слова.
НЕ ЦЕЛУЙ МЕНЯ.
– Ты сбежала с моим сыном, – напомнил я, безуспешно пытаясь вставить язычок пряжки в отверстие на кожаном ремешке.
– Ты был влюблен в Вальтера Мюллера!
Начался вечерний обход. В палату вошла медсестра. Стало слышно, как вокруг кроватей раздергиваются пластиковые занавески. Как кто-то о чем-то спрашивает шепотом, а ему вполголоса отвечают. Кто-то стонет от боли, а кто-то стоически посмеивается.
– Вот что я тебе скажу, Дженнифер Моро: ты сама решила увезти нашего сына и поселиться с ним в Америке.
– А я тебе вот что скажу, Сол Адлер: мне там предложили работу. И это стало началом всего. Я только что окончила колледж. На какие деньги, по-твоему, я смогла бы содержать ребенка в Британии?
– Могла бы попросить у меня.
– Мог бы сам предложить.
– Я был с тобой во время родов?
– Нет.
Мне все же кое-как удалось застегнуть ее туфельку. Все три ремешка, пересекавших подъем ступни.
– Нашего сына зовут Айзек. Верно?
– Верно.
Я повернулся к ней спиной и натянул на голову белую простыню.
Телефон снова зазвонил. Кажется, человек на том конце провода нашел ключи, но проездного с ними не оказалось. Дженнифер рассмеялась и произнесла без особой надежды: «Солнышко, спроси у отца, хорошо?» Я понятия не имел, что происходит. Такая любовь была мне совершенно незнакома. И я прикоснулся к ушам, словно бы не желал, чтобы в меня проникла хоть капля этой неизвестной мне, звучавшей в голосе Дженнифер любви.
6
Среди прочих призраков, бродивших по больнице на Юстон-роуд, меня навещал и призрак Луны Мюллер. Физической формы у него не было, но я чувствовал, что Луна где-то поблизости. Быть может, ей снова мерещились волки и ягуары и нужен был кто-то рядом? Мне слышно было, как часто она дышит, будто только что танцевала или убегала от кого-то. И я все думал, интересно, добралась ли она до Ливерпуля? Узнала ли, что Пенни-лэйн находится в квартале Моссли-хилл, где выросли Джон и Пол? И что названа эта улица в честь Джеймса Пенни, купца и владельца рабовладельческих судов, выступавшего против аболиционизма в Британском парламенте? Любопытно, как к этому отнеслась Луна из ГДР?
На мои вопросы она не отвечала. И постепенно я начал тревожиться – отчего это она все время так загнанно дышит? И все же от ощущения, что она где-то рядом, мне становилось спокойнее. Несмотря на то, как мы расстались, я испытывал к ней симпатию. Не желал об этом думать, но и не думать не мог. «Я испытываю к ней симпатию», – произнес я вслух. И попытался как-то соотнести себя с человеком, который это сказал. Но ничего не вышло, я не был до конца уверен, что этот человек – я. С другим призраком, Вольфгангом, дела обстояли иначе. Он тоже частенько появлялся возле моей постели, но обычно у меня не хватало сил открыть глаза. Мне гораздо больше нравились образы, возникавшие на внутренней стороне век. Особенно Луна, с этими ее мерцающими волосами, заплетенными в косу вокруг головы. Она была похожа на лебедя. Лебедя, плывущего по Шпрее. Мой мозг создавал новые воспоминания о ней, и в них бедра ее были шире, а груди тяжелее, чем в реальности.
Но как-то вечером, отдыхая в компании Луны, я сделал ошибку и впустил Вольфганга в свое сознание. На нем была тщательно выглаженная накрахмаленная рубашка, в вороте которой поблескивала булавка с топазовой головкой в виде голубой розы. А может, она становилась такого цвета, только когда я на нее смотрел. Я ведь и сам весь состоял из синего и черного. Волосы мои были черны как смоль, а внутри у меня сгущались синие тучи. Вольфганг явился, чтобы сообщить мне что-то. Губы у него были тонкие и сухие, и, разговаривая, он поминутно их облизывал.
– Говорят, вы уже окончательно пришли в себя, но я не совсем в этом уверен. Вы ударились головой о серебряную фигурку на капоте моего «Ягуара».
Я хотел, чтобы он ушел. И Луна была со мной согласна. Она тоже всякий раз пыталась удрать от до отвращения рациональной реальности. Мои отец с братом тоже были рациональны до безумия. Обожали грозить своими брутальными пальцами. Преимущественно мне. Будто бы не ведали сомнений. Твердо знали, что, зачем и почему. Никогда и ни в чем не допускали ошибок. И мысли их никогда не расплывались. Человек, который меня переехал, начал расписывать мне свою машину. Оказалось, у него был ретромобиль «Ягуар E-Type», впервые представленный на автосалоне в Женеве в 1961-м. Сиденья обтянуты замшей с узором под мрамор. Руль вырезан из дерева. Боковые зеркала изготовлены в Милане. Но больше всего Вольфганг гордился тем, что умудрился раздобыть для капота фигурку застывшего в прыжке ягуара. В оригинальной комплектации она не устанавливалась. К сожалению, во время аварии фигурка разбилась.
Я постарался отрешиться от реальности и прогнать Вольфганга из поля зрения. Но понимал, что он все равно вернется. Во мне застряли осколки его заказанного в Милане зеркала. Я теперь был связан с его «Ягуаром». Он жил в моей забинтованной голове.
Женщина, развозившая на тележке обед, дала мне миску консервированных ананасов. Я решил сохранить их для Луны.
По ночам в больнице дежурила медсестра, охотно слушавшая мои истории о ее коллеге, с которой я познакомился в ГДР в 1988 году. Я рассказал ей, как Кэтрин Мюллер мечтала собственными глазами увидеть Пенни-лэйн.
– Она была вашей девушкой?
– Нет.
– Но вы так часто о ней говорите.
– Я беспокоюсь за нее. Один предатель предложил устроить ей побег из ГДР.
– И как по-вашему, что с ней случилось?
– Не знаю. Она боялась волков и ягуаров. Луна – это уменьшительное от «полоумная». – Из глаз моих хлынули слезы. – Она постоянно жила в страхе. Этому не было конца.
В голове у меня всплыл отрывок стихотворения. Я и не знал, что помню его наизусть. Я продекламировал его ночной медсестре.
Она кивнула, будто бы я вел себя совершенно нормально, что, конечно, было не так.
– Это стихи Джона Маккрея, – сказал я. – Он жил в Канаде, работал врачом, а во время Первой мировой был призван на фронт.
Ночная медсестра отметила, что я быстро поправляюсь. Я спросил, скоро ли меня отпустят домой. Она точно не знала. Но сказала, что, наверное, когда я встану на ноги и смогу вскипятить чайник без посторонней помощи. Как-то раз она принесла мне «внеочередной» стакан чаю и спросила о Дженнифер. Я впервые заметил, что разговаривает она с ирландским акцентом. Пластиковый стаканчик остывал на прикроватном столике, она же пока что сунула мне в рот термометр.
– Вы в курсе, что ваша бывшая постоянно при вас сидит? Мы тут всей больницей это обсуждаем.
Она замолчала и начала мерить мне пульс.
– Она мне не бывшая, – буркнул я, вытащив градусник изо рта.
– Оу. Тогда простите. Но она сказала, что много лет назад была вашей девушкой.
– Мы очень любим друг друга.
– Серьезно? – медсестра сунула термометр обратно мне в рот. – Духи у вашей бывшей такие стойкие.
– Это иланг-иланг, – отозвался я, снова вытащив градусник изо рта.
– Вы не могли бы больше так не делать?
Она забрала у меня термометр и сообщила, что с сепсисом я почти справился. Возле стаканчика с чаем стояла миска ананасов. По кусочкам уже расползлась зеленоватая плесень.
– Давайте выброшу?
Я отрицательно покачал головой.
– Глаза у вас такие синие. Прямо как у моей сиамской кошки. Спокойной ночи, Сол.
Она так странно это произнесла. Будто бы не надеялась увидеть меня утром.
7
Две коллеги из университета явились на Юстон-роуд меня навестить. Меня очень тронуло, что они не поленились приехать ко мне из самого Восточного Берлина. И все-таки, по-моему, своего мнения обо мне они не изменили. Я по-прежнему говорил то слишком громко, то слишком тихо, то чересчур быстро, то не в меру медленно. Ну хоть глаза у меня в этот раз не были океаническими.
Я поблагодарил их за помощь в исследовании неформального юношеского движения, зародившегося в Рейнской области в знак протеста против идеологии гитлерюгенда. Но они сказали, что работают в университете возле Хэндона, в северо-западной части Лондона. Он расположен неподалеку от Северной кольцевой автодороги и трассы А41, но до центра оттуда можно добраться всего за полчаса – либо по железнодорожной ветке Тэмзлинк, либо по Северной линии метро. И поскольку руководство университета поддерживает концепцию экологически чистого транспорта, сюда они прибыли поездом.
Студенты вскладчину купили мне букет роз в супермаркете на Эджвер-роуд и подписали открытку. На ней был изображен Ленин с гигантским красным флагом в руках. Кто-то черным фломастером подрисовал ему жемчужное ожерелье. Коллеги стали рассказывать мне, что в каком-то другом университете Англии появился новый проректор. И прославился тем, что обязал сотрудников таскать ему в кабинет суши и колу. Требовал, чтобы все это было аккуратно расставлено на подносе, застеленном тремя кружевными салфетками: одна под стакан воды со льдом, вторая под тарелку с фруктами (грушами и виноградом) и третья под стакан для, собственно, кока-колы. В четыре, когда наступало время пить чай, персонал обязан был поднести ему чайник «Эрл Грея» и печенье. Да не любое, а шотландское песочное, итальянское с фундуком, английское с малиновым джемом и миндальные рогалики с шоколадными кончиками (прежде о таком никто и не слышал, но теперь сотрудники уже выучили, что оно называлось «Рожки газели»). И непременно одну коньячную вафлю с ванильным кремом. Богатый ассортимент сладостей к чаю, очевидно, призван был компенсировать скудость обеда и заодно наводить ужас на подчиненных. Еще у этого типа был частный вертолет, со смехом рассказывали коллеги, и дача в окрестностях Бата, которую он купил у одного русского олигарха. Большая часть преподавательского состава выбирала работу попроще – относить проректору колу и суши. Но ходили слухи, что за чайный поднос дают прибавку к зарплате. Такой юмор напомнил мне шутки, которые я слышал в Восточной Германии.