Дебора Леви – Человек, который видел все (страница 21)
– Я презираю тебя, Райнер, – ответил я. – Сколько тебе было лет, когда Штази тебя завербовали?
Где-то поблизости закашлялась Дженнифер.
– Что они сделали с Вальтером? Что случилось с Луной? Давай же, Райнер. Ответь!
– Здорово, что вам удается говорить полными предложениями, – сказал Райнер. – Вы даже смогли заставить своих родственников уйти. Это хороший знак.
– Тут кругом запахи. Все пахнет слишком сильно. Ты, Райнер, только что ел яблоко!
Он положил руки мне на живот. То ли хотел поправить повязку, то ли проверить, что там под ней.
– Не совсем яблоко, но нечто вроде. Яблочное колечко в кляре, мать прислала из Дрездена.
–
– Вау, – удивился Райнер, – вы говорите по-немецки?
Видимо, на лице у меня тоже была повязка, потому что я почувствовал, что она стала мокрой от слез.
– Райнер, я очень волнуюсь за Вальтера. Можешь передать ему кое-что от меня? Он мой переводчик. И любовник.
– Я не знаю, кто такой Вальтер.
– Нет, знаешь. Тебе выдали паспорт, по которому можно четырежды в год выезжать на Запад. А еще у тебя есть новая машина. А всем остальным приходится по пятнадцать лет стоять в очереди.
– Он совсем запутался.
В палате снова был отец. Вернулся за тростью. Слезы сына, как обычно, смутили его, и теперь он говорил шепотом, дыша на доктора рыбными консервами.
– Я похоронил тебя в ГДР, – прошептал я призраку по имени мистер Адлер.
– Если бы это было так, сынок, ты бы похоронил своего отца заживо.
Никто не помогал ему найти трость. И мне больно было смотреть, как он беспомощно озирается по сторонам.
– Ты заколотил меня в гроб?
– Нет, положил в спичечный коробок.
Наконец, он, кажется, нашел свою палку. И тут же принялся внушать Райнеру, что его задача – вернуть меня к реальности, а не потакать моим заблуждениям. Он объяснил доктору, который по совместительству был еще и информатором Штази, что я историк. Изучаю коммунистические режимы Восточной Европы. В 1988-м, когда мне было двадцать восемь, я ездил в ГДР по работе. И сейчас, почти тридцать лет спустя, лежа в больнице при университетском колледже, я каким-то образом мысленно переместился в те дни. Отец всегда пытался вернуть меня к реальности, которая мне вообще-то никогда особо не нравилась. Я отчетливо слышал, как он тяжело дышит и скрипит зубами.
Райнер снова попытался деликатно выставить его за дверь. Я слышал, как он сказал: «Не нужно лишний раз беспокоить Сола».
– Вы что, запрещаете мне навещать собственного сына?
Райнер ответил, что в больнице существуют часы посещений.
– Да идите вы, доктор. Может, у вас, немцев, и самые точные в мире поезда, но все мы знаем, куда они везут.
– Да, – ответил Райнер. – Мне очень жаль. Я сам противник войн.
Райнер начинал мне нравиться. Хотя я и старался поминутно напоминать себе, что он предатель. Я решил обмозговать эту ситуацию: что делать, когда мы начинаем испытывать симпатию к человеку, который совершенно точно не должен у нас ее вызывать? Медсестра протерла мою руку чем-то холодным. Затем кожу проткнула игла. Я открыл глаза. У соседней кровати сидела женщина, пришедшая навестить другого пациента. На руках у нее был ребенок. Мне больно было смотреть на малыша. Хотелось, чтобы его куда-нибудь унесли. Дженнифер была рядом. И тоже смотрела на ребенка. Я стал звать Райнера. Но он исчез.
– Чего ты хочешь? – спросила Дженнифер.
– Убери куда-нибудь этого ребенка.
– Не могу, – ответила она. – Но однажды нам с тобой придется поговорить об Америке.
Я все еще не в силах был на нее смотреть.
– А что случилось в Америке?
Она молчала.
– Дженнифер, сколько тебе лет?
– Пятьдесят один.
– А мне?
– Пятьдесят шесть.
– Где мы?
– Я здесь. А ты где?
– На Александерплац. Возле Часов всемирного времени. Я стою там с Вальтером.
– Ну да, – сказала она. – Это было много лет назад.
– Ты никогда меня не спрашивала.
– Не спрашивала о чем, Сол?
– Не против ли я.
– Против чего?
– Где Райнер?
– Знаешь, ты ведь не единственный его пациент.
– Мне нужно узнать, что случилось с Луной.
– Кто это – Луна?
– Сестра Вальтера.
– А вот и Райнер. – Она помахала врачу и направилась к нему.
Я видел, как он прикоснулся к ее руке. Невозможно было поверить, что мне пятьдесят шесть. Но то, что Дженнифер пятьдесят один, я допускал, хотя до сих пор и не видел ее лица. Она сильно изменилась: располнела, и одежда на ней теперь была другая. Человек, лежавший на соседней койке, попросил у нее автограф. И она, будто какая-то знаменитость, расписалась на его загипсованной ноге. Впрочем, так часто делали и обычные люди. Правда, когда она шариковой ручкой нарисовала там козу или что-то вроде, мужчина сказал, что сохранит гипс после того, как его срежут, потому что этот рисунок стоит больше, чем вся его квартира. Платье ее было сшито из какой-то тонкой материи в мелкий горошек. Юная Дженнифер ни за что бы такое не надела.
Позже сосед показал мне, что она написала.
– Откуда вы знаете Дженнифер Моро?
– Она моя девушка.
Он расхохотался было, но быстро подавил смех.
– Тут к вам по вечерам один человек заходит. Говорит, его зовут Вольфганг. Все хочет поговорить с вами, но вы каждый раз уже спите.
3
Долгими бессонными ночами в больнице, среди сдавленных стонов и приглушенных голосов соседей по палате, я думал о космонавте с барельефа на стене высотного здания в Берлине. О том, кто летел сквозь пространство и время в окружении птиц и планет.
Однако ночи на Юстон-роуд отчего-то забрасывали меня не в ГДР времен моей юности, а в Америку. Лондонские офисные клерки надирались пивом в пабах, а у меня в палате волны разбивались о песчаные дюны пляжа Маркони. Окружавшие меня пациенты похрапывали или звали сестер, а мне виделось, как океан вливается в окутанные сумраком коридоры больницы. Под окнами с грохотом проезжал мусоровоз, а я в одиночестве стоял у кромки воды. Глядел на резвившихся в океане тюленей и белевший в отдалении маяк. Это место отчего-то навевало на меня жуть, хотелось поскорее перебраться куда-нибудь вслед за чайками и планетами. Так я и делал, но оказывался не слишком далеко, может, в паре миль вниз по побережью. Пруды, деревянные домики, забегаловки, где торгуют лобстерами. Дженнифер идет по тропинке мимо солончаков. Это Уэлфлит, Новая Англия. И снова Дженнифер – лежит ничком среди высоких камышей. Затем рассвет. И она стоит на крыльце, обессиленно привалившись к двери деревянного домика, и безутешно плачет. И я знаю, что там, за дверью, остались все ее стойкость и мужество. В саду цветет вишня. Налетает ветер, и лепестки розовым дождем летят сквозь вселенную.
Иногда вечерами возле моей кровати появлялся человек, который меня сбил. Маячил призраком вины и раскаяния. Я узнал его по странным, подрагивающим в уголках векам. Ему явно было неловко, и отчего-то мне казалось, что причина в том предмете, который я подобрал на дороге.
– Вольфганг, уходите, – прошептал я. – И на этот раз не забудьте проверить тормоза.
Но он явно был настроен поболтать. Почему-то заговорил о Рождестве. Рассказал мне, что его родители были родом из Австрии, из местечка Шпиц в долине Вахау. До аэропорта Вены оттуда на машине ровно девятнадцать минут. Это винодельческий район. Виноградники. Маленькие деревушки. Старинный монастырь. Дунай. Они с мужем, – продолжал Вольфганг, – все рождественские украшения там покупают, даже маленькие шоколадные бутылочки с киршем, которые нужно вешать на елку. Однажды на ярмарке они купили фигурку козы из соломы. В канун Рождества на нее полагается вешать виноградины. А после они высыхают и превращаются в изюм. Еще у него есть сводный брат. Он родился в Бухаресте, но сейчас живет в Цюрихе.