Дебора Харкнесс – Манускрипт всевластия (страница 69)
— Чистую правду. Что ее сын являет собой адскую комбинацию Ланселота и супермена.
— Похоже на Изабо, — подтвердил он с намеком на смех. — Отрадно видеть, что с ней не произошло ничего необратимого от ночевки под одним кровом с ведьмой.
Расстояние, бесспорно, помогало мне привирать в разговоре с ним, но не мешало вызывать в памяти его квартиру при колледже Всех Святых. Мэтью что-то читает, сидя на моррисовском стуле. Лицо у него при электрическом свете как отшлифованный жемчуг, между бровями сосредоточенная морщинка.
— А что ты пьешь? — Единственное, что оказалось не под силу моему воображению.
— С каких это пор ты интересуешься винами? — искренне удивился он.
— С тех самых, как для меня открылась эта обширная область знания. — «С тех самых, как узнала, что ими интересуешься ты, дуралей!»
— Сегодня пью испанское, «Вега Сицилия».
— Сколько ему?
— Урожай 1964 года.
— Совсем крошка, да?
— Младенец, — весело подтвердил Мэтью. Я и без шестого чувства знала, что он улыбается.
— Как у тебя прошел день?
— Отлично. Мы усилили безопасность, хотя взлом и не удался. Наши компьютеры тоже пытались взломать, но Мириам уверяет, что ее систему не расколет ни один хакер.
— Когда домой собираешься? — вырвалось у меня. Молчание затягивалось, но я внушала себе, что это связь барахлит.
— Не знаю, — суховато ответил он. — Вернусь, как только смогу.
— С мамой не хочешь поговорить? Я ее позову.
— Не надо. Скажи ей только, что в лаборатории и в доме все цело.
Мы распрощались. Грудь стеснило так, что трудно было дышать. Встав и оглянувшись, я увидела в дверях Изабо.
— Мэтью звонил. Говорит, лаборатория и усадьба не пострадали. Я что-то устала, Изабо, и есть мне не хочется — пойду лягу, пожалуй. — Было около восьми — вполне допустимое время для раннего отхода ко сну.
— Да, конечно. — Изабо, мерцая глазами, отошла в сторону. — Спокойной ночи, Диана.
ГЛАВА 25
Пока я говорила по телефону, Марта принесла в кабинет чай с сандвичами и воду. Дров в камине должно было хватить до утра, свечи лучились золотым светом. В спальне, я знала, тоже тепло и светло, но спать мне пока не хотелось. «Аврора» ждала меня на столе Мэтью. Стараясь не смотреть на мерцающие доспехи, я села, включила старомодную настольную лампу.
«Скажи мне кончину мою и число дней моих, какое оно, дабы я знал, какой век мой. Вот, Ты дал мне дни, как пяди, и век мой, как ничто пред Тобою».[47]
Это вновь напомнило мне о Мэтью.
Поняв, что на алхимии сосредоточиться не смогу, я решила составить список вопросов по уже прочитанному тексту — для этого не требовалось ничего, кроме бумаги и ручки.
Стол черного дерева походил на своего хозяина цветом, массивностью и серьезностью. По обе стороны — тумбы с ящиками на круглых ножках, вокруг столешницы — резной орнамент с листьями аканта, тюльпанами, свитками и геометрическими фигурами. Не то что мое катастрофическое рабочее место в Оксфорде, загроможденное бумагами, книгами и недопитыми чашками: наверху только эдвардианский бювар, разрезной нож в виде меча и лампа. Такая же причудливо-гармоничная смесь старины и современности, как сам Мэтью.
И никаких канцелярских принадлежностей. Потянув за круглую медную шишечку, я открыла правый верхний ящик стола. Все там было разложено в строгом порядке: отдельно ручки «Монблан», отдельно карандаши, отдельно скрепки согласно размерам. Я выбрала себе ручку и попробовала открыть прочие ящики, но все они оказались заперты. Под скрепками ключа не было — я для пущей уверенности их высыпала на стол.
Обнаружив в бюваре бледно-зеленый промокательный лист, я решила обойтись им. Подвинула ноутбук и, конечно, смахнула ручку.
Она закатилась под тумбу. Я просунула туда руку, нашла ее и увидела под столешницей еще один ящик.
Как я ни нажимала на детали орнамента, открыть его не смогла. В этом весь Мэтью — держать самое необходимое в ящике, который нельзя открыть. В отместку я изрисую всю его промокашку.
Я проставила на бумаге цифру 1 и замерла.
Ящик не открывается потому, что он потайной.
Я знала, что у Мэтью есть от меня секреты. Мы были знакомы чуть больше месяца, и я отдавала себе отчет, что даже самые близкие отношения не гарантируют полной искренности, но эти его тайны все равно меня раздражали. Он огородился ими, как крепостными стенами, чтобы не подпускать к себе никого — то есть меня.
Мне всего-то и было нужно, что лист бумаги. Мэтью тоже рылся в моих вещах, разыскивая «Ашмол-782», а мы тогда едва познакомились. А потом бросил меня здесь одну.
Моя совесть была неспокойна, но обида помогла утихомирить ее.
Я снова принялась нажимать на все выпуклости орнамента с переднего края — без всякого толку. Может, удастся вытащить ящик ножом для бумаги? Историк во мне, учитывая возраст стола, вопил по этому поводу куда громче, чем совесть. Неэтичное поведение и вторжение в личную жизнь Мэтью еще можно как-то извинить, но порча старинной мебели?
Я снова залезла под стол. Там было слишком темно, чтобы как следует разглядеть днище ящика, но мои пальцы нащупали в дереве что-то круглое и холодное с крестообразной насечкой, вроде головки болта или шляпки гвоздя. Длиннорукий вампир мог достать этот кружок, не вставая со стула.
Я нажала на него, и над головой что-то щелкнуло.
Выдвинувшийся ящик, не глубже четырех дюймов, был выстлан черным бархатом. В трех его углублениях лежало по одной бронзовой медали или монете.
На самой большой, диаметром около четырех дюймов, было изображено какое-то здание. Четыре ступени вели к двери между двумя колоннами, на пороге стояла фигура в саване. Четкие линии местами замазаны черным воском, по краю слова: «militie Lazari a Bethania».
Рыцари Лазаря Вифанийского.
Держась за ящик, я упала на стул.
Это не монеты и не медали. Это печати — такими скрепляли сделки и обеспечивали сохранность писем. Капали на бумагу воском, прижимали печать, а внутри могло быть что угодно: приказ отойти с поля битвы или объявление о продаже имения.
И одной из этих печатей пользовались, судя по следам воска, совсем недавно.
Трясущимися пальцами я извлекла вторую, помельче. Те же колонны, та же фигура в саване. Лазарь, житель Вифании, воскрешенный Христом через четыре дня после похорон. На этом диске он выходил из неглубокого гроба, а гробницу вместо девиза окружала змея с хвостом во рту.
Точно такая же, как на знамени де Клермонов.
Держа печать на ладони, я попыталась разгадать ее тайну с помощью новообретенного ясновидения — но магия, которую я игнорировала больше двадцати лет, отвечала мне тем же.
Раз так, обратимся к истории. Я тщательно изучила реверс второй печати. Крест с расширенными концами, как тот, что я видела вторым зрением на камзоле Мэтью, делил круг на четверти. В правом верхнем квадранте полумесяц рогами кверху вмещал в себе шестиконечную звезду. В левом нижнем обнаружился цветок лилии, символ Франции.
По краю после даты MDCI — 1601 год — шли слова «secretum Lazari», тайна Лазаря.
То, что Лазарь, подобно вампиру, перешел через смерть в новую жизнь, явно не было совпадением. А крест вкупе с легендарной фигурой Писания и упоминанием о рыцарях наводил на мысль, что печати в ящике Мэтью принадлежали одному из орденов рыцарей-крестоносцев. Самым известным из них были тамплиеры, переставшие существовать в начале четырнадцатого века после обвинения в ереси и еще более тяжких преступлениях — но о Рыцарях Лазаря я не слышала никогда.
Поворачивая печать под лампой, я сосредоточилась на дате. Для средневекового рыцарского ордена поздновато. Что же в том году произошло примечательного? Елизавета I обезглавила графа Эссекса, датский астроном Тихо Браге умер при куда менее романтических обстоятельствах… не подходит.
И тут меня осенило. Это не римские цифры, а буквы, и последняя из них L, а не I.. MDCL — аббревиатура имени Matthew de Clermont.
Я зажала печать в ладони, вдавила в кожу.
Второй диск был, вероятно, личной печатью Мэтью. Эти символы власти во избежание фальсификаций обычно уничтожались после смерти или отставки владельца, а владеть и большой, и личной печатью мог лишь один рыцарь: глава ордена.
Но почему он держит печати в тайнике? Кто сейчас помнит о Рыцарях Лазаря и о том, кто возглавлял их когда-то? И этот воск на большой печати…
— Не может быть, — прошептала я. Рыцари в блестящих доспехах — достояние прошлого, в нашем времени им нечего делать.
Сделанные на Мэтью доспехи мерцали при свечах, возражая мне.
Я с грохотом бросила печать в ящик. На ладони отпечатались крест, полумесяц со звездой, цветок лилии.
Тайник с печатями и свежий воск на одной из них имели только одно объяснение: Рыцари Лазаря продолжают существовать.
— Диана, у тебя все в порядке? — окликнула снизу Изабо.
— Да, — отозвалась я, глядя на отпечаток. — Смотрю свою почту, много всего накопилось.
— Можно Марте забрать поднос?
— Нет, я еще не доела!
Она ушла в гостиную, и я перевела дух.
Третья печать мало чем отличалась от второй — только полумесяц в правом верхнем квадранте ее реверса был один, без звезды, а надпись по краю гласила «Philippus». Некогда ею владел отец Мэтью — стало быть, Рыцари Лазаря были семейным предприятием де Клермонов.