Дайре Грей – Сказание о пустыне (страница 31)

…Время… Оно тоже изменилось. Перестало ощущаться. Я не могла бы сказать, когда мы прибыли в город. Вчера? Или два дня назад? Неделя прошла или десять дней? В тихой комнате, отделанной шелком и устланной коврами, в окружении безмолвных рабынь, готовых исполнить любой каприз, время перестало иметь значение…

…Солнце… Я так устала от его жара, что прохлада и тишина воспринимались благословением. Я бы и вовсе поверила, что попала прямо на Небеса, если бы не помнила, как мы достигли ворот города. Как упал под копыта коня убийца, что разрушил мой дом, и как нас вдруг обступили люди, оттеснили любопытных и проводили сюда… в дом почтенного аль-Хатума…

…Крики Абдулы стихли к полудню. Верный слуга долго метался в бреду, последние дни бросался на слуг, перестал узнавать людей и что-то постоянно причитал о голосах. Он то сжимал голову, то начинал биться о стены, то пытался выцарапать себе глаза, то вдруг затихал, будто прислушивался к чему-то, и начинал беззвучно плакать. Но теперь все его страдания остались позади…

— Скажи мне, почтенный, возможно ли, что женщина, которую привез мой слуга, наслала на него безумие? — аль-Хатум расположился в любимом уголке сада, рядом с небольшим бассейном, откуда хорошо был виден выход, ведущий в комнаты его гостьи. За три дня, прошедших с момента возвращения Абдулы, она ни разу не показалась ему на глаза.

— Вряд ли такое возможно, господин, — знакомый лекарь, один из многих, пытавшихся лечить его сына, расположился рядом, отдавая дань уважения гостеприимству. — Слухи о женщине, исцелившей кади, блуждают по пустыне, но я видел ее, и не заметил ничего примечательного. К тому же, мне показалось, что путешествие пагубно сказалось на ее разуме. Велика вероятность, что пустынная лихорадка передалась и ей.

— Что ты знаешь об этой болезни?

— Что она убивает, господин, и что лекарства от нее не существует…

— Но говорят, что кочевники вылечивают ее.

— Врут, господин. Или преувеличивают, возможно, дети пустыни и знают лекарство, но применять его нужно на ранних стадиях, когда сыпь только проступает, и разум еще не поражен.

Задумчив аль-Хатум, знает, что лекари тоже могут ошибаться, но и верить в проклятие, о котором шепчется весь дом, не желает. И когда гость уходит, он призывает к себе старую служанку, что когда-то давно являлась его няней. Старуха мудра и знает порой куда больше, чем все мудрецы пустыни.

— Что ты скажешь о жене аттабея? Рабыни говорят, что она почти не ест, пьет только воду и целыми днями лежит, глядя в стену. А встает лишь по большой нужде. Возможно ли, что разум ее поврежден?

Старуха, похожая на сморщенный урюк, садится рядом и подставляет лицо солнцу. В ее возрасте давно уже нечего прятать от него.

— Разум ее в порядке, раз она может осознать потребности своего тела. Но вот душа заблудилась… Она устала. И сейчас ищет покоя. Нужно время, чтобы она вернулась и исцелилась.

— Сколько времени?

Колышутся сухие плечи.

— Кто знает, господин? Может быть, неделя, а может быть, год… У каждого по-разному…

— Что ты можешь посоветовать, чтобы вернуть ей душу?

Думает старуха, жует тонкие губы беззубым ртом.

— Я слышала, у жены аттабея пятеро детей. А сердце матери всегда отзовется для ребенка…

Кивает аль-Хатум, улыбается, понимает, о чем говорит старая няня. Взмахом руки отпускает ее, и та поднимается, чтобы уйти. Но оборачивается…

— Еще я слышала, что в городе шепчутся… Аттабей прислал письмо шейху. Требует вернуть супругу, иначе… Любимая дочь шейха сейчас в его руках. Чтобы ты ни задумал, действовать надо быстрее…

Тень набегает на лицо аль-Хатума, руки сжимаются в кулаки. Снова заклятый друг встает у него на пути. И как только он узнал? Не иначе само Небо ему помогает…

— Благодарю, мать… Можешь идти, а мне нужно нанести визит шейху…

…Гуляет ветер над пустыней. Доносит слова, что сказаны на одном ее краю, до другого. Шепчутся пески. Убирают лишние слова, оставляя лишь суть и смысл. Слушает их шепот кади. Хмурится. Не торопится уводить свой народ со стоянки. Слышит он голос бури, что ходит кругами и грозит налететь, лишь только наперсник пустыни сделает лишний шаг.

— На что ты гневаешься? — спрашивает старик, когда на небе остаются лишь звезды и луна. — Разве мы забыли твои заветы? Разве нарушили данное слово? Разве плохо служили тебе?

Молчит пустыня. И впервые тишина ее кажется зловещей сыну песков. Мрачен он, не радуют его ни новости о старшем сыне, что покинул великого Звездочета и отправился в Аль-Хрус, ни возвращение младшего, который рвется сразиться с бурей, не ведая, что ту нельзя победить, ни даже дети аттабея, спокойно спящие в его шатре.

Хотя бы здесь он не оплошал. Вовремя отправил Захира. Вот только жену старого друга не уберег… Но ему ли, смертному, сражаться с волей той, что вечна?

Вздрагивает полог, отведенный в сторону тонкой рукой. И хрупкое дитя заглядывает в его часть шатра.

— Отчего ты не спишь, девочка?

Она не смущается, прямо встречает его взгляд и задергивает полог за спиной.

— Ты говорил с пустыней, почтенный аль-Гуннаши?

Усмехается кади.

— С ней, дитя.

— И она тебе ответила?

— Не сегодня…

— А завтра ответит?

Старик склоняет голову к плечу, рассматривая серьезно настроенную девочку. Уже почти невесту. И сложно аттабею будет найти ей мужа. Мужчина городов не привыкли, чтобы женщины имели свою волю. Или задавали вопросы…

— Что ты хочешь узнать, дитя?

— Когда мы вернемся домой?

— Тебе так не нравится в пустыне?

— Мне нравится, — соглашается девочка, и даже в темноте видно, как вспыхивают ее глаза. — Я бы осталась здесь навсегда, но Лейла и Зейнаб плачут. Они хотят к маме. Ты сказал, что она жива. Значит, мы сможем вернуться. Когда?

Молчит кади. Слушает шепот песков и ветер. Вздыхает.

— На все воля песков, дитя. Для вас, в городах, все решает Небо. Для нас же важна лишь пустыня. А сейчас она гневается. И люди для нее, что песчинки…

Девочка поджимает губы и кивает.

— Тогда мы подождем. Благодарю, почтенный аль-Гуннаши.

Дитя уходит, а кади продолжает слушать отголоски слов, что доносит ему ветер. Скоро, скоро все закончится, но что останется после бури?..

…Мальчик. Он появляется однажды ранним утром. Заглядывает в комнату из сада и замирает, не решаясь зайти. Стоит и смотрит прямо на меня. В глазах его интерес и страх. Он боится не меня. Скорее уж страх стал частью его самого, так глубоко врос внутрь, что избавиться от него не выходит. Когда-то я тоже всего боялась…

…Я поднимаюсь с подушек и опираюсь на локоть. Рядом стоит блюдо с финиками. Кажется, его принесли вчера вечером. Или ночью? Не помню.

— Хочешь? — двигаю угощение в его сторону. Ребенок понимает, что его заметили. Вздрагивает и скрывается за дверью.

А я снова опускаюсь на подушки. И вспоминаю своих детей. Спас ли их Саид? Вывел ли из города? Добрались ли они до народа пустыни? Хочется верить в лучшее, но вспоминается кровь на полу, звон оружия и стоны раненых. Накатывает усталость, которой невозможно сопротивляться. А вместе с ней приходит сон…

…Мальчик появляется снова. Вечером. Кажется, того же дня. Он заглядывает в комнату осторожно, хотя кроме меня в ней никого нет. Странно, раньше рабыни ни на минуту не оставляли меня одну, а теперь вдруг куда-то подевались. Хозяин дома решил, что приобретенный товар не так уж ему и нужен?..

Мысль вызывает прилив усталости. А ребенок больше не пугается. Он подходит ближе и садится сразу за порогом. Достает откуда-то кулек с засахаренными орехами и протягивает мне. Детское лакомство. Когда-то отец покупал мне такое на базаре, если торговля шла хорошо, или по праздникам.

Медленно протягиваю руку и забираю угощение, а взамен предлагаю все те же финики. Или уже свежие? Мальчик берет сразу горсть и начинает есть с заметным удовольствием. А я осторожно пробую орехи. Они оказываются такими же, как я помню. Сладкими. И горьковатыми. Я раскусываю каждый орешек и долго жую, стараясь подольше растянуть удовольствие. Но кулек быстро кончается. И тогда я облизываю пальцы, совсем как в детстве. Мальчик улыбается и прикладывает ладонь к груди.

— Наиль.

Копирую его жест:

— Адара.

Он кивает и уходит также тихо, как появился. А я вдруг понимаю, что голодна. И финики, действительно, оказываются свежими. И сладкими…

…Наиль возвращается. Он приходит утром, или во время полуденного жара, когда все отдыхают в саду, или ранним вечером, когда прохлада и свежесть пробираются в дом. Он мало говорит, но мне и не нужны разговоры. Он приносит с собой орехи. Или полудрагоценные камни, из которых строит башенки. А однажды я начинаю объяснять, как играть в шахматы. И постепенно мальчик проявляет интерес. Вместо доски мы используем пол, выложенный мелкой плиткой, а вместо фигур все те же камешки.

Рядом с ним я начинаю оживать. У времени снова появляется ход. У еды — вкус, а у меня — желание пробовать эту еду. Кажется, будто я просыпаюсь от долгого и тяжелого сна, который никак не хочет отпускать меня.

— Ты — добрая, — говорит однажды Наиль. — И совсем не ведьма. Если бы ты была ведьмой, ты бы уже сбежала отсюда.

— Почему я должна сбежать?

Мальчик поднимает на меня глаза, в которых живет лишь страх и печаль. Он выглядит много старше своих лет, а ведь он чуть младше Рашида.

— Потому что отец скоро позовет тебя к себе. И ты заболеешь. А потом исчезнешь. Так со всеми бывает. До тебя он поселил здесь Руфь, она была веселой и красиво танцевала. А потом он позвал ее к себе, и Руфь заболела… Она не вставала с подушек, только лежала и плакала. Пока не пропала… Остальные рабыни тоже плачут, если он зовет их к себе. Они не хотят ходить к нему. И некоторые даже пытались сбежать, но их поймали… а потом… я ходил к конюшне и слышал, как они кричали. Я не заходил внутрь, и ничего не видел, но… они кричали очень громко. И я убежал. Отца здесь все боятся. Ему нравится страх. И боль. Он хотел, чтобы я тоже научился причинять другим боль, но я не стал. Тогда он сказал, что я слабый и негодный наследник. А я перестал с ним разговаривать. Меня считают глупым и не обращают внимания. Поэтому я много слышу и вижу…