Дайре Грей – Сказание о пустыне (страница 20)

— Когда дети пустыни покинули город?

— Три дня назад, господин.

— Мы их уже не догоним… — Карим развернулся к отряду. — Всем отдыхать. Завтра утром отправляемся в дорогу. А сейчас мне нужен свежий конь и пара человек сопровождения, я поеду к шейху.

— Мой господин, не стоит ли вам отдохнуть с дороги и сменить одежду?

Аль-Назир взглянул на старого слугу, будто голодный зверь на добычу. Скрипнул зубами, но ответил:

— Шейх желал видеть меня немедленно после приезда, так пусть насладиться запахом дороги. Сам он давно забыл, что такое настоящая пустыня. Вот и вспомнит…

Уехал аттабей. Вздохнули слуги свободнее. Поднялась с пола Надира, покачал головой старик Лафид.

— Думаешь, он не поймет, кто опоил стражников? И не накажет?

— Я выполняла приказ госпожи, меня не за что наказывать. И я не ради себя старалась, старый осел. Ты со своим долгом и виной мог нас всех погубить.

Служанка ушла, а Али промолчал. Правду говорят: там, где мужчина сломает саблю, женщина добьется большего слезами и уговорами…

…Дорога заканчивается неожиданно. Только что мы ехали меж одинаковых барханов, и вдруг из песков проступили очертания палаток. Их оказалось так много, что я сбилась со счета. Целый город, выросший в песках за считанные мгновения.

— Как так получилось?

Сегодня меня везет Саид, и он же тихо отвечает:

— Дар кади. Жители городов редко верят, но вы видели сами. Пески покорны воле того, в ком еще течет благословенная кровь.

Все знают сказку об основании городов в пустыне. Но мало кто помнит, что у Девяти был еще один брат. И что род его еще не прервался.

Мы медленно едем меж палаток, и отряд постепенно редеет. Мужчины останавливаются, спешиваются и остаются с теми, кто их ждал. Здесь тихо. Люди выходят под лучи утреннего солнца, но не шумят, как в городе. Смотрят. Молчат. Будто ждут чего-то.

Мы останавливаемся примерно в центре палаточного города. Рядом с высоким шатром, у которого стоит мужчина. Он чем-то неуловимо похож на Захира, но выглядит старше. Брат? Сын кади слезает с коня и снимает мой сундучок, Саид спрыгивает на песок и снимает меня.

— Кого ты привез нам, брат? — спрашивает незнакомец.

Захир ставит свою ношу у входа в шатер и медленно отвечает:

— Ту, что исцелила аттабея и, если пустыня будет милостива, исцелит нашего отца.

— Женщину?

Старший сын кади удивлен, он окидывает меня быстрым взглядом и качает головой. Но ничего не успевает сказать. Из шатра выглядывает женщина. Она не прячет свое лицо. И оно уже исчерчено морщинами и обожжено солнцем. Она одета просто, но держится с достоинством. И при ее появлении, мужчины замирают, а затем склоняют головы.

— Кади требует тебя к себе, Захир. И лекаря, которого ты привез.

Ей не возражают. Саид отступает в сторону и указывает мне на шатер, незнакомец молчит и поджимает губы, а тот, кто незваным забрался в сад аттабея, тихо вздыхает и идет первым. Мне остается лишь последовать за ним…

…Внутреннее пространство шатра разделено тканевыми перегородками. Пол устилают ковры, на которых разбросаны подушки. Захир проходит дальше, за тканевый полог, а меня приглашают присесть отдохнуть. Хозяйка шатра ненадолго скрывается за перегородкой, а затем возвращается оттуда с кувшином и пустой миской.

— Умойся с дороги, — она ставит посуду передо мной.

С наслаждением снимаю с головы никаб. Наполняю миску, мою руки и лицо. Прохладные капли сбегают по шее. Все тело покрыто песком. Он забился в волосы, пропитал ткань, стал едва ли не частью меня. И доставляет массу неудобств. Как дети пустыни с ним справляются?

Стоит освежиться, как из-за перегородки доносится шум.

— Ты совсем выжил из ума⁈ Привезти ко мне жену аттабея Аль-Хруса! Когда он узнает, он придет сюда за твоей головой! И будет прав!

Голос, что разносится по шатру, чем-то напоминает мне рычание Карима, когда тот сердится. И вызывает не страх, но улыбку. Мужчины снова говорят на наречии народа пустыни, но я понимаю каждое слово.

— Немедленно садись на коня и отвези ее обратно в город! Возможно, пустыня будет милостива, и мой друг простит мне такой позор!

Встречаюсь взглядом с женщиной, сидящей напротив. Она разглядывает меня, не скрывая интереса, но не выглядит взволнованной или испуганной. Для нее происходящее — привычно. Как привычен песок и пустыня.

— Она может вылечить тебя, отец! И я не жалею о том, что сделал!

Поднимаюсь с ковра и делаю шаг к тканевой перегородке. Скандал может продолжаться долго, но я проделала такой путь не для того, чтобы вернуться обратно. Хозяйка меня не останавливает, только следит. И кажется, в глубине ее темных глаз мелькает удовлетворение, когда я откидываю ткань и прохожу в заднюю часть шатра…

…На подушках лежит старик. Голова его седа, а борода бела. Он сухощав, но широкоплеч. Нижнюю часть тела прикрывает одеяло из верблюжьей шерсти. Глаза его черны и сверкают гневом. А лицо раскраснелось. Он хотел бы вскочить на ноги, но что-то не дает. Захир оборачивается на мое появление, и сейчас видно, насколько он молод. Вряд ли старше меня. На лице его растерянность и гнев, он похож на отца. И оба они безмерно упрямы.

— Чтобы начать лечение, мне нужны мои снадобья, — говорю на языке городов.

— Женщина, ты не станешь лечить меня! — гневно возражает кади, легко меняя наречие, и его сын желает ответить, но я дергаю его за рукав.

— Мне нужен мой сундук. Сейчас.

Разум берет верх над яростью и обидой. Захир уходит, а мы с его отцом встречаемся взглядами.

— У тебя хороший сын, многомудрый кади. Он заботлив и смел.

— Он — глуп и нашлет на мою голову наказание пустыни!

Старик откидывается на подушки и гневно смотрит на меня.

— Он желал продлить твою жизнь, поэтому пришел ко мне. И привез сюда.

— И когда твой муж за ним явится, мне придется отдать ему голову моего сына!

— Так пусть его поступок не будет напрасным. Позволь мне, осмотреть тебя и понять, что случилось.

— Побойся Небес, женщина! Даже у детей пустыни лишь жена может видеть мужа без одежды!

С губ срывается тяжелый вздох. А внутри вместо уважения поднимается гнев и скопившаяся усталость. Я столько пережила и нарушила запрет мужа не для того, чтобы слушать возражения того, из-за кого все началось. Набираю побольше воздуха и перехожу на язык детей пустыни:

— Я вижу здесь не мужа, но старика, который настолько погряз в собственной слепоте, что не может осознать, когда ему желают помочь! Который отвергает саму мысль о возможном исцелении! И может быть, тайно мечтает отправиться за грань? И нарушить завет пустыни, что велит ценить жизнь превыше всего⁈

Полог снова откидывается, и Захир замирает с моим сундуком в руках, не в состоянии пройти внутрь. Кади бледнеет. Открывает и закрывает рот. Сверкает глазами.

— Отец?..

— Пошел вон! — рявкает на него старик и не сводит с меня взгляда. — Кто научил тебя нашему языку, женщина? И кто рассказал о завете пустыни?

— Тот, кто сопровождает Звездочета в его путешествиях. Тот, кто когда-то звался твоим сыном.

Сундук опускается на пол с легким звоном, Захир вскидывает на меня изумленный взгляд и уходит, едва переставляя ноги. А кади разом теряет весь свой гнев и расслабленно ложится в подушки.

— Расскажи мне о нем… Расскажи о моем сыне.

— Только если ты позволишь мне осмотреть тебя и ответишь на мои вопросы.

Он качает головой, словно не веря в происходящее, но затем кивает.

— Хорошо, женщина. Начинай…

…Фазиль аль-Гуннаши слушал пустыню. Ночью она всем казалась тихой. Но не ему. Он слышал, как вздыхают пески, нашептывая о скорой буре на востоке. Как старая песчаная змея покинула свое убежище и отправилась на охоту. Как самка огненного скорпиона ожидает появления детенышей из отложенной кладки и в нетерпении пощелкивает клешнями. Как потрескивает костер в нескольких милях к югу, и спят вокруг него люди, а их предводитель не смыкает глаз и смотрит на пламя…

Пустыня рассказывала ему обо всех своих тайнах. С самого детства выбрала его доверенным лицом среди еще шестерых братьев. И никогда он не подводил ее и не злился. Лишь однажды, когда заболел второй сын, задумался, почему ему послано такое испытание? Но и тогда решение нашлось. А вопрос остался. Он мучил Фазиля годами…

…А потом пришла болезнь. Язвы на ногах. Они чесались. И жена, самая первая, прошедшая с ним тысячи миль по пескам Великой пустыни, прикладывала к ним компрессы и составляла какие-то мази. Она хмурилась и ругалась на его беспечность. Но разве кади может заставить свой народ сидеть на месте только потому, что его отвлекает глупая зараза?

Он думал, что язвы пройдут. Но их становилось все больше и больше. Они уже плохо закрывались, компрессы и мази перестали помогать. Наверное, тогда Фазиль в первый раз усомнился в том, что правильно понимает пустыню. Правильно трактует ее волю. Но остановиться, значит, умереть. Так он считал. И вел свой народ, пока проклятая болезнь не уложила его под одеяло, приковав к одному месту надежнее цепи.

Что может быть хуже для кочевника, чем постоянство? Да, пустыня изменчива, и каждый день она другая, не похожая на себя прежнюю, но все же… Вся суть жизни в движении, а он подвел свой народ. И чувство вины тяжелым грузом легло на грудь. Пропал аппетит. Ушел сон. Осталось лишь какое-то странное забытье, в которое кади порой проваливался, и из которого все сложнее становилось возвращаться. Он знал, что скоро настанет конец, и ждал его как благословения. Как избавления от болезни, от собственной слабости, от тоски по ушедшему сыну, от вопросов без ответов…