Дайре Грей – Любительский шпионаж (страница 23)
Сестра Моника бесшумно встала и направилась к мужчинам. Те, занятые спором и изучением страницы дневника, даже не заметили ее приближения. Она заглянула через плечо герцога и увидела знакомый почерк, от которого голова заболела сильнее. Будто на лоб положили что-то тяжелое. Перед глазами встал туман, но монахиня с усилием моргнула и увидела причину спора. Слово на имперском, подчеркнутое уверенной рукой, с приписанной рядом пометкой на изрилионском. Три буквы. Действительно сокращение.
— Оптимально, — слово с трудом протиснулось сквозь сжатое спазмом горло.
— Простите? — пленник обернулся, а бывший студент наконец замолчал, и в комнате стало тихо. — Что вы сказали?
— Оптимально. Это сокращение от слова «оптимально».
— Откуда вы знаете? — снова визгливо зазвучал Джузеппе. — Буквы написаны неразборчиво! Это может быть, что угодно!
Боль в висках и лбу стала настолько невыносимой, что Моника ответила так, как вовсе не собиралась:
— Потому что он всегда так сокращал! Это «оптимально»! Ошибки нет.
— Да откуда вы можете знать?! — возмутился мальчишка, вытаращив на нее глаза, но имперец резко оборвал его, ткнув локтем в бок.
Он хотел что-то спросить, но она больше не могла оставаться в комнате. И ринулась к двери, не видя ничего вокруг. Налетела на стул, ударилась бедром, кажется, опрокинула, потому что раздался грохот. Выскочила в коридор и побежала к лестнице, подобрав подол. Перед глазами все плыло. А в ушах снова звучал голос матери:
— Бьянка, будь послушной! Обещай мне, что будешь послушной! Не задавай вопросов, не спорь, ничего не требуй! Просто будь послушной!
— Я буду послушной! Обещаю! Я буду послушной!
Рыдание сорвалось с губ, и она зажала рот ладонью, едва не упала, запнувшись о подол, кое-как пролетела последние ступеньки и свернула к часовне. Сейчас там никого не должно быть. Никого. Ее никто не тронет.
Глаза жгло, плечи дрожали. А стоило забежать в единственное место, где можно обрести покой, и ноги подогнулись. Моника упала на колени, уперевшись руками в пол и задыхаясь от боли и слез. Сколько лет она не плакала? С тех пор — ни разу. Потому что одаренным милосердием ордена не положено сожалеть о прошлой жизни. А она обещала быть послушной. И была…
Двадцать лет. Восемнадцать. Восемнадцать лет, шесть месяцев и десять дней. Она исполнила обещание. Никогда не задавала вопросы. Не спорила. Не требовала. Даже в тот день…
— Бьянка, сегодня Марко ди Компаньо казнили на площади в Романе, — мать-настоятельница обладала строгим голосом, узким лицом, жестким взглядом и всегда говорила прямо. — Вместе с ним его сыновей. Ты должна написать письмо сестре. Я продиктую.
Лист бумаги и ручка с чернилами на столе. Ровные строчки. Слез нет.
Франческа вышла замуж за полгода до того дня. Она была беременна и обещала забрать ее, как только родит мужу наследника.
Мать-настоятельница позволяла читать письма в своем присутствии, а потом сжигала их. Она знала содержание, но ничего не говорила. И когда пришло то письмо, тоже промолчала.
Франко написал, что сестра умерла от осложнений, вызванных сложными родами. Так сказали всем. И она поверила, потому что не задавала вопросов. А монастырь стал единственным возможным домом. Через шесть лет она приняла постриг и стала сестрой Моникой. Казалось, все осталось в прошлом.
Монахиня подняла взгляд от пола и села на пятки, чтобы увидеть Рассветную звезду. Лицо стало мокрым от слез. Она обняла себя за плечи, сжала до боли, вспоминая хватку матушки в тот вечер. Ее лицо терялось в тенях. Почти стерлось из памяти. Как лица братьев, сестры и отца. Но голос остался. И то ощущение безумного ужаса, нахлынувшего внезапно.
— Собирайся! Немедленно! Ты уезжаешь! — резкие, отрывистые приказы, срывающийся голос. Все это так не походило на матушку, как и неожиданное появление в комнате поздним вечером, что Бьянка испугалась и замерла, не зная, что делать. И дождалась очередного окрика: — Быстрее! Ну же! Одежду для верховой езды!
На сборы не ушло много времени, потом был бег в сад почему-то через ход для слуг. Ночь. Темнота, казавшаяся непроглядной.
— Ты отправишься в монастырь Святой Беатрисы. Их настоятельница моя старая подруга. Она приютит тебя. Но…
Дальше была боль в плечах и то самое обещание, которое она дала, не понимая, что видит матушку в последний раз. А потом дорога. Четверка охранников. Любимая лошадь. Резкие крики в ночи. Оглушительный грохот позади. Отставшие люди. Топот копыт по земле. Запах конского пота.
— Не оборачивайтесь, синьорина! Чтобы не случилось, не оборачивайтесь!
Она не обернулась. Даже когда осталась одна на темной дороге. За спиной остались дом, крики людей, звон стали и ржание лошадей…
Монастырь был близко. Они ездили туда с матушкой и Франческой несколько раз, и Бьянке там не нравилось. Но она обещала.
Лошадь влетела в раскрытые ворота, и ее сразу же окружили монахини. Стащили с седла. Раздался властный, сильный голос, отдающий приказы:
— Ворота закрыть! Девочку уведите! Животное в конюшни и расседлать!
— Матушка, на дороге всадники!
— Закрыть ворота! Я поговорю с ними со стены.
Мать-настоятельница не выдала ее. Ни в ту ночь, ни потом. И долгие годы казалось, что она сохранила тайну. Что о Бьянке ди Компаньо все забыли. Но кардинал знал… И не только он, раз ее отправили в Цитадель.
Монахиня вытерла лицо рукавом. Боль в голове притупилась. Ком в горле вышел вместе с рыданиями. Тело казалось слабым и легким, будто ничего не весило. Внутри поселилась странная пустота. Как же она могла поверить, что ее оставят в покое?
Старая настоятельница умерла три года назад. При ней орден стал почти домом, пусть неродным, но привычным и понятным. Безопасным. Новая матушка Монику не любила. Поручала самую сложную работу. Самых тяжелых больных. Она не возражала. Никогда не возражала. И сюда отправилась, думая, что продолжает нести привычную службу, но все оказалось иначе.
«…пришло время отдать долг, дитя. Ты знаешь, о чем я говорю. И знаешь, что грех твой тяжек…»
Ее грех в том, что она — дочь еретика, казненного на площади за то, что помечтал летать по небу. А теперь с помощью его дневников другой еретик нарушает законы Создателя по приказу Церкви. Как же так?
Рассветная звезда расплывалась перед глазами. По щекам снова текли слезы. И унять их не выходило.
Вспомнилась старая мастерская. Запах дерева, опилок, лака. Отец мастерил модели самолетов. Самые разные. От маленького, с ладошку, до чего-то похожего на то, что создал герцог. Он позволял играть с ними, но не выносить за пределы мастерской. Ему нравились летающие шары с корзиной. И он обещал покатать Бьянку на таком, когда она подрастет. И ей так хотелось поскорее вырасти. Кататься на шаре казалось интереснее, чем верхом. Хотя свою вороную Ласточку она любила.
Кому мешали его самолетики? Кому они вообще могли помешать, раз теперь вдруг стали нужны? Почему его казнили? И братьев? За что их, если ни Лука, ни Маттео никогда в мастерскую не заходили? А матушка… Франческа…
Ей даже лошадь не оставили. Мать-настоятельница велела передать ее в другое место, а Бьянка так и не спросила, куда. Потому что обещала. Потому что матушка верила, что спасает ее. Потому что жизнь важнее платьев, игрушек и лошадей. Что бы она сказала сейчас?
— Я была послушной, мама, — прошептала Бьянка. — Видит Создатель, я была послушной…
Но послушания не хватило, чтобы искупить грехи.
Она смогла покинуть часовню только после полудня, когда прошло время молитвы, на которую так и не хватило сил. Если бы не долг и не привычный распорядок, кто знает, сколько еще монахиня просидела бы на полу. Но время подгоняло. Требовалось забрать обед и накормить мужчин.
Однако на кухне ее встретили словами:
— А ваш обед уже забрали, сестра! Тот студентик… Джузеппе!
Странно. Но она благодарно кивнула и направилась обратно в комнату, выделенную пленнику. Хотелось уйти к себе, запереться до вечера, но от наблюдения ее никто не освобождал. Кардинал спросит. И лучше не увеличивать число своих прегрешений.
Прежде чем войти, монахиня задержала дыхание, готовясь снова услышать визгливый голос, но в комнате оказался только пленник, доедающий обед.
— Я отправил Джузеппе к коменданту со списком необходимых материалов, — первым заговорил имперец, заметив ее. — Пора приступать к изготовлению полноразмерного аппарата.
— А как же ошибка?
Вопрос вырвался сам, прежде чем она успела прикусить язык.
— На доставку уйдет несколько дней. Думаю, мы успеем разобраться и все доделать. Будете обедать?
Тарелка с густым супом-пюре стояла там, где она обычно предпочитала сидеть. Рядом стояла кружка воды, накрытая куском хлеба.
Сестра Моника хотела сказать, что не голодна, но вместо этого заняла свое место и взялась за ложку.
Если бы сейчас имперец сказал хоть слово или задал вопрос, она, не раздумывая, опустила бы тарелку ему на голову. И не стала бы исповедоваться в грехе гнева и несдержанности. Но он молчал. Ел. Спокойно и аккуратно. И монахиня тоже размеренно подносила ложку ко рту, не чувствуя ни вкуса, ни запаха. А когда еда кончилась, отнесла посуду на кухню. Вернулась и села к окну.