Дайна Джеффрис – Ночной поезд на Марракеш (страница 57)
Несколько секунд Клеманс не могла говорить, на нее обрушился такой шквал эмоций, что казалось, она вот-вот потеряет сознание.
– На, глотни, – увидев ее смятение, предложил Тео.
Она послушалась Тео и вернула ему стакан. В голове невольно всплыло воспоминание о том темном мире, откуда она пыталась сбежать, и о чудовищном зле, которое причинил ей отец. И у нее вдруг вырвались злобные слова, которые она столько лет сдерживала:
– Ты прочитал мое письмо и теперь знаешь, что случилось на мое четырнадцатилетие. Но тот день не был последним, когда отец посещал мою спальню. – Тео побледнел и в ужасе закрыл рот рукой, а Клеманс, преодолевая болезненные спазмы в животе, продолжила: – Это продолжалось целых семь лет. Иногда в моей спальне. Иногда в его кабинете. – Ее звенящий голос, натянутый как струна, казался чужим. – Он снял засовы с дверей моей комнаты, так что я не могла запереться, и, как я узнала позже, он кормил мою мать снотворным, тем не менее она слышала мои крики. Все происходило в те дни, когда у слуг был выходной. Конечно, не каждую неделю, хотя они в любом случае не стали бы вмешиваться. Он их до смерти запугал.
Тео сидел, прижав сжатые кулаки к глазам.
– Через какое-то время я научилась с этим жить или, точнее, отстраняться от действительности, когда все это происходило. Отделяться от своего тела. Ставить барьер. Все шло своим чередом, по крайней мере до определенного момента. Но потом… потом я забеременела.
Тео открыл глаза и уставился на Клеманс, постепенно осознавая услышанное.
– Боже правый!
– Да, – тихо произнесла Клеманс. – Виктор – ребенок моего отца.
Клеманс раскачивалась взад-вперед в кресле, обхватив руками поникшую голову. Что скажет Тео? Что тут вообще можно сказать? Воздух, казалось, застыл в мучительной тишине комнаты. Клеманс предвидела, что, как только это озвучит, прошлое станет реальным. Осязаемым. Материальным. От жгучего стыда горели щеки. От отвращения. От страха. От беспомощности. Она так долго ненавидела себя. Ненавидела отца всеми фибрами души. Буквально после каждого его визита ее выворачивало, снова и снова, пока внутри не оставалось ничего, кроме дикого отвращения к себе. Острая боль внезапно пронзила тело, когда все то, что Клеманс пыталась скрыть, воскреснув, возникло перед глазами. Все то, что она столько лет подавляла в себе, с новой силой обрушилось на нее, и теперь ей хотелось дать выход накопившемуся гневу и былым страхам.
Тео продолжал молчать.
Клеманс зажмурилась, перевела дух и снова подняла глаза:
– Он был мерзавцем, но, несмотря ни на что, я любила свое дитя. – Тео собрался было возразить, но Клеманс остановила его взмахом руки. – Виктор тут ни при чем, – продолжила она дрогнувшим голосом. – Ведь он был всего-навсего невинным младенцем.
Тео вскочил с места и принялся мерить шагами комнату, снова и снова ударяя кулаком в раскрытую ладонь, его красивое лицо окаменело от гнева.
– Ублюдок! Поганый ублюдок!
Дождавшись, когда Тео успокоится, Клеманс сказала:
– Я не хотела, чтобы Виктор когда-нибудь обнаружил, что его дед одновременно является и его отцом, что он родился в результате инцеста… и изнасилования.
Клеманс закрыла глаза и невольно перенеслась в прошлое, что, собственно, было неизбежно. Она снова оказалась в своей девичьей спальне с розовыми занавесками в цветочек – крупными пионами и мелкими белыми розочками с зелеными листочками – и со стенами, обклеенными обоями с желтыми и белыми маргаритками. Единственное окно было, конечно, закрыто. И она, одинокая, ничего не понимающая после первого раза, когда это произошло. И отец, придавивший ее тяжестью своего тела, закрывший ей рот кулаком, с холодной улыбкой велевший перестать сопротивляться и быть хорошей девочкой, а иначе ее матери не поздоровится.
– Значит, ты именно это не смогла мне тогда рассказать? – вторгнувшись в ужасные воспоминания Клеманс, спросил Тео охрипшим от стресса голосом.
– Да. – Она была благодарна Тео за то, что вернул ее в настоящее. – Я не могла об этом говорить. Ни с кем. Слова воскресили бы… Короче, я просто хотела забыть. Но, само собой, не смогла.
Тео резко выдохнул:
– Так ты поэтому убила своего отца?
Заглянув в его страдальческие глаза, Клеманс поняла, что он был на грани слез.
– Мне всегда хотелось это сделать, но я боялась, – спокойно продолжила Клеманс. – Пока моя мать…
Но Тео внезапно низко опустил голову, и Клеманс остановилась. Она видела, как вздымаются и опускаются его плечи. Через пару минут он, полностью овладев собой, поднял глаза и взял Клеманс за руку:
– Прости. От меня сейчас мало проку, да? Мне… очень трудно все это переварить. Но, ради всего святого, что заставляло его это делать?!
– Он делал это, потому что мог. Сила и власть. Только и всего.
– Ну а твоя мать?
– Она ненавидела его не меньше, чем я. Но до смерти его боялась. Точно так же, как я. – Клеманс пожала плечами, понимая, что обрушила на Тео слишком много негатива. – В любом случае я чуть было не… призналась Элизе, но нам помешала Элен, вернувшаяся сообщить, что они нашли Беа. А теперь я сомневаюсь, что смогу ей все рассказать.
– А как насчет Викки?
Клеманс прикусила губу:
– Я просто… я просто не в состоянии.
В комнате снова повисла тяжелая тишина, наполненная осознанием того, что слишком долго было похоронено под могильной плитой прошлого. Клеманс, задыхаясь в ловушке воспоминаний, жадно хватала ртом воздух.
– Может, нам выйти в сад, – осторожно предложил Тео.
– Через минуту. Я просто… – Она зажала рот рукой, сосредоточившись на дыхании. Вдох – выдох. Вдох – выдох.
– Возможно, если ты поделишься этим с Элизой, – наконец произнес Тео, – она сможет решить, говорить Викки или нет. Ведь все это напрямую касается твоей внучки. Я имею в виду наследственность.
– Понимаю. Это ужасное проклятие. Потому-то я никогда и не навещала их во Франции. И со временем поняла, что если Виктор считает Жака своим отцом, то так тому и быть. Без меня моему сыну было гораздо лучше.
– Однако я не понимаю, с чего вдруг Жак согласился увезти твоего сына во Францию и стать для него отцом.
– Он был моим лучшим другом.
– И тем не менее…
– Все не так просто. Жак был очень бедным.
– И?..
– Моя мать дала ему достаточно денег, чтобы он мог уехать и начать новую жизнь вместе с Виктором.
– Выходит, он сделал это исключительно ради денег?
Клеманс энергично помотала головой:
– Он сделал это, чтобы спасти жизнь Виктора! Я ведь сказала, что все не так просто.
Тео удивленно вздернул брови.
– Господи! – пробормотал он, когда в комнату в сопровождении собак вошел Ахмед.
– Простите, что помешал, – сказал Ахмед. – Мадам, ваша мать требует вас к себе. Она поела, но…
Клеманс устало поднялась с места:
– Не волнуйся. Я уже иду.
Она вышла из гостиной и по пути во флигель бросила взгляд в сторону гор. Ее надежный оплот в течение всех этих лет. Когда она в конце концов рассказала Тео правду и бóльшую часть своей истории, у нее словно камень с души свалился, но теперь она чувствовала себя выжатой как лимон. Она на секунду остановилась – перевести дух и набраться сил, чтобы жить дальше.
Глава 47
Боже правый! – воскликнула Элен, когда на следующее утро джип подъезжал к Марракешу навстречу ослепительному солнцу, сияющему в бескрайнем ярко-синем небе. – Ты здесь когда-нибудь видела хотя бы одно облачко?
Элен затянула в хвост свои светло-каштановые волосы и сменила привычную одежду, предназначенную для восхождения в горы, на свободное летнее платье в голубых тонах. Викки понимала, что тетю Элен нельзя было назвать красивой женщиной, но у нее были чудесные глаза и магическая аура властности, действовавшая на людей безотказно.
Викки рассмешил вопрос тети.
– Не часто. В это время года их практически не бывает. Хотя, встречаются ли они зимой, точно сказать не могу.
Ахмед вез Викки, Элизу, Элен и Этьена в больницу проведать Беатрис, и Викки, глядя на реакцию тети, вспоминала, что чувствовала, впервые приехав в Марокко.
– А воздух! – воскликнула Элен.
– Да. Мята, цветки апельсина и специи. Правда чудесно? И везде журчание воды. Во внутренних двориках большинства
– Вода играет важную роль в исламской архитектуре, – объяснила Элен. – У меня была подруга, изучавшая историю Марокко. Если я ничего не путаю, вода символизирует очищение и жизнь.
При виде старинных зданий, раскрашенных солнцем в золотой и розовый цвета, у Викки потеплело на душе. Но, боже мой, какой же наивной она была, когда не воспринимала всерьез предупреждения бабушки о скрытых угрозах!
Элен дотронулась до руки племянницы:
– Ты в порядке?