Дайна Джеффрис – Ночной поезд на Марракеш (страница 41)
– Я не знаю ее. Я хочу домой. Ты отвезешь меня домой?
Тео удивленно посмотрел на Клеманс.
– Пойдем, маман, тебе нужно одеться, – сказала Клеманс, протягивая руку к Мадлен.
Ударив дочь по руке, Мадлен прошипела:
– Отстань от меня!
Кивком показав Клеманс, что он все уладит, Тео приподнялся на локте и повернулся к Мадлен:
– Почему бы нам не помочь вам надеть халат и не пойти позавтракать?
После чего Мадлен вроде бы сменила гнев на милость.
Клеманс подняла брови, бросив на Тео выразительный взгляд, ведь он лежал в кровати совершенно голый.
– Тео, почему бы нам сперва не поискать тебе халат?
– Ой!.. – смущенно пробормотал Тео.
Не без труда вырвавшись из цепких рук Мадлен, он прикрыл наготу и отвел старушку во флигель. Клеманс облегченно вздохнула. Прямо сейчас ее меньше всего волновало, что мать может сболтнуть лишнего.
Завтрак проходил в мрачной атмосфере. Яйца никто не попробовал, и они остались лежать, остывшие и неаппетитные, к тостам тоже практически не притронулись, нарезанные яблоки обветрились и потемнели. Флоранс сказала, что все еще слегка одурманена после снотворного, но спала хорошо и теперь чувствует себя немного лучше, хотя ее осунувшееся лицо и поникшие плечи свидетельствовали об обратном. Она выпила апельсинового сока и взяла круассан, но лишь надкусила его.
– Ночью я один раз проснулась, – сказала она, – и не могла справиться с рыданиями, а потом, должно быть, уснула. Надеюсь, я никого не потревожила своими слезами.
– Ну что вы! Вовсе нет. – Клеманс налила себе и Тео кофе; Джек и Флоранс пили исключительно чай.
В повисшей за столом неловкой тишине Клеманс судорожно подыскивала нужные выражения, чтобы успокоить Флоранс, но без банальностей и избитых фраз. Клеманс встретилась глазами с Тео, однако тот ограничился сочувственным взглядом. В результате она лишь спросила:
– Флоранс, вы сегодня примете участие в поисках?
Флоранс тяжело вздохнула, словно не в силах подобрать нужные слова:
– Я должна. Не могу сидеть сложа руки.
– Ты уверена? – Джек заботливо обнял жену за плечи, и та опустила голову.
Клеманс заметила, что Флоранс вот-вот расплачется, да и у нее у самой внезапно сжало горло, ведь утрата есть утрата. Очень тяжело потерять младенца, хотя в данном случае тут скорее боль от понимания того, чему уже не суждено случиться. Но потерять девятнадцатилетнюю дочь еще страшнее. Потерять девушку, которую вы воспитывали и любили, оберегали, холили и лелеяли, начиная с первых неуверенных шагов и потом на протяжении всей ее жизни. И при этом знать, что больше не будет ничего: ни торта на день рождения, ни выволочек, о которых вы теперь сожалеете, ни единой пролитой слезинки, ни общей радости, ни общей печали. Все безвозвратно ушло. Однако самое ужасное – оставаться в неведении. Не знать, жива ваша дочь или нет. Крестная мука. Поэтому стоит ли удивляться, что Флоранс на грани нервного срыва? Сделав глубокий вдох, Клеманс медленно выдохнула.
Никто за столом не упоминал о Беа в суеверной надежде, что, если не озвучивать страхи и худшие опасения, это поможет ей остаться в живых, хотя Клеманс слишком хорошо знала местные горы. И чем больше времени проходило с момента пропажи Беа, тем меньше оставалось шансов на успех поисков. Поэтому Клеманс в каком-то смысле даже предпочла бы, чтобы Патрис взял Беа в заложницы, планируя использовать ее для обмена, если его поймают.
Джек порывисто поднялся:
– Мы встречаемся с полицией в деревне. – Он подал руку жене. – Флоранс, ты идешь?
Она резко отодвинула стул и встала. Тео предложил свою помощь с поисками, однако Джек отказался, напомнив, что в свете текущих событий кто-то должен остаться в касбе.
Все утро Мадлен не отходила от Тео. Если он садился, Мадлен садилась рядом, она даже попыталась следовать за ним, когда он обходил границы поместья, но быстро выдохлась. Перед ланчем Тео спросил Клеманс, могут ли они поговорить.
– Маман любит вздремнуть после ланча, – ответила Клеманс. – Тогда у нас будет возможность поговорить.
Мадлен пока не сказала ничего лишнего о прошлом в присутствии Тео. И тем не менее Клеманс, памятуя о летучих мышах на чердаке их старого дома в Касабланке, где Мадлен обычно пряталась от мужа, и летучих мышах, поселившихся в голове у матери прямо сейчас, не исключала, что та может проболтаться. И вот, когда подали пудинг, ее внезапно прорвало.
– Абрикосы. Гнилые абрикосы… Он сделал тебе больно, да? Твой отец. – Мадлен сплюнула на землю и принялась раскачиваться. – Сделал больно. Сделал больно. Сделал больно.
Клеманс судорожно сглотнула, но слова застряли в горле, и она уставилась в пустую тарелку, вспомнив ненавистную миску с абрикосами на его письменном столе, которая всегда стояла у Клеманс перед глазами. Этот гнилостный запах,
Но, когда Надия собралась подать Клеманс фруктовый салат, она резко отодвинула тарелку и выскочила из-за стола.
Глава 34
Клеманс кинулась к себе, душевная боль захлестнула ее мощной волной. Открыв правую дверцу гардероба, она достала с верхней полки золотую шкатулку, украшенную рубинами и изумрудами. Шкатулку, которую требовал от нее Патрис. Клеманс положила шкатулку на кровать, открыла крышку. Инкрустированных эмалью ножных браслетов с золотыми защелками, на которые претендовал Патрис, в шкатулке давным-давно не было – скорее всего, их продала мать сразу после смерти отца. У Клеманс сохранилось множество писем, в которых она изливала свои чувства к Тео и которые так и не отправила. Она вынула письма и перечла одно из самых ранних, после чего разорвала послание на мелкие кусочки, разлетевшиеся по воздуху маленькими белыми мотыльками.
Она сидела неподвижно, по-прежнему сжимая в руке пачку писем. С самого начала Тео понравился ей тем, что был другим: он смеялся над предрассудками Клеманс и действительно хотел знать ее мнение о самых разных вещах. Он всегда тщательно обдумывал ее ответы на свои вопросы, словно ему была очень важна другая точка зрения. Секс с ним тоже был особенным, потому что они не просто занимались любовью, а еще и разговаривали. Ни один мужчина ни до, ни после него не спрашивал, что она чувствует во время полового акта. Всех остальных заботила лишь их эрекция, и им было глубоко наплевать на чувства партнерши. Но куда это заведет их с Тео прямо сейчас? Они с Тео впервые занимались любовью после многолетнего перерыва, открывая для себя интимную близость, от которой она бежала. И Тео захочет знать, что имела в виду Мадлен, говоря, что отец сделал Клеманс больно. Тео наверняка об этом спросит.
Взяв очередное письмо дрожащими руками, Клеманс прочла его. Она не забыла. Одна секунда. Ровно столько ушло у нее, чтобы принять решение. Так же, как и на принятие решения много лет назад не отправлять Тео эти письма. И хотя она буквально умирала от желания исповедоваться, излить душу, он никогда не увидит этих писем. Ни одного.
Времени порвать все письма уже не осталось. Поэтому Клеманс опрометью бросилась в гостиную и, поспешно чиркнув спичкой, разожгла огонь в камине, где стараниями Ахмеда всегда лежала растопка на случай прохладных вечеров. Растопка моментально занялась, и, когда поленья начали потрескивать, Клеманс принялась бросать письма в огонь один за другим.
Внезапно скрипнула дверь, в гостиную вошел Тео. Он направился к Клеманс, но не стал подходить слишком близко.
– Клем, я тебя искал.
Запаниковав, она швырнула в огонь всю пачку писем, однако письма рассыпались, одно-два из них подхватил легкий ветерок, дующий из открытого окна. У Клеманс упало сердце, когда они приземлились у ног Тео. Нагнувшись, он поднял листок бумаги.
– Будь любезен, отдай это мне.
Мельком взглянув на листок, Тео собрался было вернуть его Клеманс, однако внезапно остановился, должно быть заметив свое имя.
– Письмо адресовано мне. Ведь так? Могу я прочесть его?
Клеманс словно онемела.
Он заглянул ей в глаза, после чего перевел взгляд на письмо. Он читал, с виду оставаясь бесстрастным, но, закончив, не смог скрыть своего потрясения, по щеке покатилась скупая слеза, которую он поспешно смахнул. После долгой паузы он наконец с трудом выдавил:
– Мне очень жаль. Мне очень, очень жаль.
– Есть некоторые вещи… – Клеманс замолчала и, переведя дух, продолжила: – Некоторые вещи, которые я…
– Я понимаю. Мне не следовало тебя подталкивать.
Она покачала головой. Нет смысла продолжать, лишь продлевать агонию.
– Это не имеет значения.
Тео не сдвинулся с места. Клеманс еще никогда не видела его таким потерянным.
Она выпрямилась и спокойно произнесла:
– Тео, прошлая ночь стала ошибкой. Нам не следовало этого делать. – Тео шагнул к Клеманс, и она остановила его взмахом руки. – Тео, я приняла решение. Не приближайся ко мне, пожалуйста. Я хочу, чтобы ты покинул касбу.
– Я думал…
– Я тоже. Прости.
Их глаза встретились.
– О, Клемми! Почему ты не позволяешь мне помочь тебе? – Черты его лица мучительно исказились.
Совсем как предложить глоток воды умирающему от жажды в тот самый момент, когда надежда напиться исчезла без следа. Накануне, в их последний день вместе, Тео, взяв Клеманс за руку, нежно провел пальцем по линиям на ее ладони: «Эта линия – про то, что было раньше, а эта – только для меня». Он улыбнулся, его голубые глаза загорелись, словно он точно знал о ее будущем нечто такое, о чем она пока даже не подозревала.