Давид Сеглевич – Вдруг вспомнилось (страница 8)
Но кто у нас «шишку держит», было не совсем понятно. Вроде бы главный – все-таки Маленков. Это ведь он «надавал пинков» Берии. Кстати, разговоры о том, что Хрущев «по пьяни подарил Крым Украине» – это ерунда, конечно. Не мог он в ту пору единолично распоряжаться территориями, ни по пьяни, ни трезвым. Организовал процесс передачи Крыма все тот же Маленков, а уж какие там карты выпали и как складывались группы в этом террариуме с его непрерывными интригами, – не мне судить. Да и не так уж это важно.
А потом вдруг выплыла идиома «Булганин и Хрущев». Во-первых, Маленков отошел на второй план. А во-вторых, вроде бы, коллективное руководство появилось. Но для Российской империи «коллективное руководство» – оксюморон. Понятно: то было состояние неустойчивого равновесия.
В кинотеатре показывали длиннющий документальный фильм о том, как оба руководителя ездили в Индию. Попытки Булганина завладеть сердцем Галины Вишневской в кино не демонстрировали. Думаю, случись это лет на пять раньше – и Ростроповича просто отправили бы на лесоповал.
И уже висят в том же самом кинотеатре транспаранты: большие белые буквы на красном фоне: «Достойно встретим ХХ съезд КПСС!» Вот после двадцатого съезда и стал Хрущев первым и единственным.
Расформировали кучу министерств, а вместо них появились территориальные Советы Народного Хозяйства. Сокращенно СНХ. Эти три буквы стояли на любом коробке спичек. «Иркутский СНХ», «Томский СНХ». Знатоки расшифровывали: Стране Нужен Хозяин. И справа налево: Хозяин Нашелся Сам: Хрущев Никита Сергеевич.
Ноябрьская демонстрация. 1953
Мои первые книжки – 2. «Легенды и мифы»
– Не понимаю, как можно давать ребенку читать такие книги! – говорит Регина Александровна. И неодобрительно глядит на «Легнды и мифы Древней Греции» профессора Куна в моих руках. На картинке – пышнотелая Афродита. Римская копия с греческого оригинала. Отец пожимает плечами и улыбается.
Регина Александровна заходит к нам иногда, чаще когда папа болеет, и больше общается с ним, чем с матерью. Мать ее не любит. Позднее я нашел несколько забавных открыток, присланных ею отцу.
– Бывшая его пациентка, – объясняла позднее мама. – Лечил ее от туберкулеза. Мне после нее всегда приходилось посуду кипятить.
Как-то папа купил мне кортик. Оружие морского офицера. Игрушечный, разумеется. Регина Александровна поджала губы и сказала, что запретила бы детям играть такими игрушками. Отец снова улыбнулся и снова ничего не сказал.
А книга Куна была прекрасно издана. Папа купил её незадолго перед тем. Издательство Учпедгиз, 1955. (Следующее издание появилось много лет спустя. Ощущение было такое, что разучились не только хорошо издавать книги, но и бумагу делать). Это была первая книга, прочитанная мною самостоятельно. Еще долго потом я с жаром рассказывал взрослым, как Крон глотал своих детей и какие подвиги совершил Геракл.
Книжный магазин был в центре городка, как раз перед той булыжной мостовой. Загадочный магазин, странные продавцы. В другой магазин придем – строгая продавщица за прилавком спросит:
– Что вам?
Отвесит докторской колбасы или сыра, молча завернет, положит на прилавок, возьмет деньги, отсчитает сдачу…
– Следующий!
А заходим в книжный – продавцы улыбаются во всю ширину физиономий:
– А вот и клиенты наши пришли!
– Пап, они что, наши знакомые?..
Обучившись чтению, я не перестал приставать к отцу, чтобы почитал мне. Только теперь я требовал, чтобы переводил мне с немецкого, английского или французского. А книжки на иностранных языках казались еще интереснее именно из-за их недоступности. Картинки смотришь, а прочитать не можешь.
«Матушка Гусыня» на английском. Тонюсенькая, потрепанная, но какие интересные картинки! Какие-то ребята, сидящие в огромной галоше, страшные старухи, комичные люди с карикатурно огромными головами. Все это обещало головокружительно захватывающие сюжеты. А папа говорит, что мне это будет неинтересно.
– Ну, почитай! Мне интересно.
И папа равнодушным голосом читает о девочке Мэри, у которой был маленький барашек, и о том, как он пришел вслед за ней в школу. О каком-то нехорошем мальчике Джонни, пытавшемся утопить киску в колодце. Да, кажется, папа был прав.
Лет через пять впервые прочитаю отрывки из мемуаров Сергея Прокофьева. С ним в детстве было буквально то же самое. На картинке – медведь, обезьяна, осел, коза. Ожидаешь интересной сказки. А вместо этого – скучное повествование о том, как четыре музыканта никак не могут рассесться.
А вот сказки Гауфа на немецком – это да! «Халиф Аист». Скажешь «Мутабор» – и ты уже птица. А дальше такое происходит! Или приключения Маленького Мука. А «Рейнеке Лис» Гете в детском переложении – не особенно интересно. Ну, судят там звери хитрого и жестокого Лиса, а он все равно выпутывается. Где справедливость? Обидно.
Басни Лафонтена, которые отец переводил с французского, тоже казались мне порядком скучными.
Кажется, отцу самому ужасно нравилось переводить мне эти книжки.
Мои первые фильмы – 2. Цветное кино
В кинотеатре идет новый фильм «К нам едет комбайнёр». О нем почему-то много разговоров. Не говорят, про что фильм, только говорят, что он цветной. Я вообще не понимаю, о чем речь. Отправился поглядеть.
Довольно скучная история. В каком-то богатом колхозе одновременно ждут и нового комбайнера, и делегацию из Чехословакии. Как водится, прозевали и приезд комбайнера (он оказался женщиной, чего никто не ожидал), и появление делегации из города Кладно. И вот ходят по праздничному колхозу и комбайнерша в красивом крепдешиновом платье с яркими узорами, и ребята из Кладно. Знакомятся с кем-то из сельчан, участвуют в празднике на полную катушку. Всё это – на фоне какой-то любовной истории местных девушки и парня…
– Ну как, – спросил отец, – понравилось?
– Ну, ничего, смотреть можно…
– Нет, как тебе цветное кино?
– ?
– Так картина была цветная?
– Не знаю, я не заметил.
– Хм… И что там еще было.
– Ну, была там одна модница. Вырядилась, голубые бусы надела…
– Ага! Так бусы были все-таки голубые?
– Да, – сказал я. И только тут до меня дошло, что такое цветное кино.
Вообще-то, это был далеко не первый советский цветной фильм. Еще в конце войны появился «Иван Никулин – русский матрос». Но если в США цветное кино, управляемое законами рынка, прочно утвердилось с конца тридцатых («Унесенные ветром» – это 1939 год), то в СССР, управляемом волей одного человека, оно еще было экзотикой даже в начале пятидесятых. А вскоре, что говорится, прорвало. Цветные фильмы пошли косяком. Режиссерам, операторам, художникам очень понравилось это новое средство художественного самовыражения. Развернулся Александр Птушко с его фантазиями на русские темы и пышным псевдорусским стилем: богатыри, красны девицы, кащеи и горынычи. «Илью Муромца» смотрел три раза, каждый раз – с тем же восторгом.
На карикатуре тех времен жеманная западная актриса заявляет: «Вначале появился звук – и мне пришлось научиться говорить, потом появился цвет – и мне пришлось научиться краснеть».
Металлургический завод
Тротуары и мостовые
– А мы с папой пойдем медведя покупать! Плюшевого.
– Так у тебя же есть медведь! – удивляется тетя Маша. Мама иногда приглашает ее помочь в уборке. – Вот же он.
– Какой же это медведь? Это же обезьяна.
Солнечные зайчики играют на зеленой поверхности пруда – глазам больно. Деревянный тротуар ведет вдоль церкви к центру города. Массивная такая церковь с колокольней и луковицами куполов наверху. В ней, как и положено, склад. Здание казалось мне древним. Потом узнал, что ему в ту пору было сорок лет, в начале Первой Мировой войны закончили.
Тротуар – из трех широких досок. Волнистые линии деревянного узора с неровностями и углублениями от многолетнего хождения. После дождя, особенно по осени, в пустотах под досками скапливается жидкая грязь. Если как следует топнуть по доске, то грязь с чавканьем разлетается. Иногда и на пальто попадает. Бабушка потом ее соскабливает и ворчит.
Пьяненький нищий спит на лужайке прямо возле тротуара. Рядом с ним – пустая бутылка из-под «Московской». Говорят, она тогда около пяти рублей стоила, как четыре буханки хлеба.
Вдоль тротуара высажены деревья. Есть молодые, а есть такие старые, что не обхватишь. Даже папа не обхватит. Папа сказал, что дерево называется тополь. И начинает мурлыкать:
– Тополи, тополи, мы по лужам топали…
А вот щит с плакатом «Не играй на мостовой!»
– Пап, а что такое мостовая?
– Да вот же она! Мы по ней идем.
Смотрю на булыжники под ногами. Значит, у нас в городе есть мостовая. Вот это да! В слове этом – дыхание большого мира, огромных городов. Нечто книжное. «Постовой на мостовой» уже попадалось – в книжке ли, в журнале…
И вот уже мишка торчит из папиного кармана и улыбается.
А солнце – такое маленькое, но такое жаркое! Интересуюсь, как такое маленькое солнце может так сильно греть.
– Солнце большое. Солнце очень большое.
– Что, как вон тот дом?
– Что ты, гораздо больше!
– Что, как вот отсюда до той улицы, – говорю, задыхаясь от собственной наглости, в полной уверенности, что уж теперь-то отец перестанет добавлять размеры.
– Больше. Солнце гораздо больше всей земли.
Это открытие поражает сильнее, чем поразило оно потом Незнайку в книге Носова. Такого я представить не могу. Больше всей Земли!