Начинают шуметь у ключиц.
Пусть шумят они, крылья Икара,
Голубая непрочная снасть![202]
Что ж, с обдуманным шаром Пикара[203]
Не дано мне на землю упасть!..
«Из-за поворота, лоснящимся ящером…»
Из-за поворота,
лоснящимся ящером,
Ртутные блики по рельсам гоня,
Глазом помаргивая растаращенным,
Вагон
накатывается
на меня.
Он гонит прохладу,
притертый, как поршень.
И тормоз визжит,
как ладонь по стеклу.
Раздвинуты двери.
Минута – не больше, –
И вновь улетает в туннельную мглу.
А мне выходить.
Остановка «Динамо».
Как пара гармоник гудит эскалатор.
И я выхожу.
За деревьями прямо
Заря доцветает бухарским халатом.
А глянешь направо –
весомо и зримо,
Почти неподвижные издалека,
На сизых столбах фабричного дыма
Античным фронтоном лежат облака.
……………………………………………
На Оби
Барнаульская ночь высока, холодна,
И видать далеко на Оби.
И звезду на куски расшибает волна
О корму деревянной ладьи.
Мы беседу ведем, приглядевшись ко тьме,
Где болтливые волны спешат.
Красноватый фонарик горит на корме,
Где тяжелые сети лежат.
Пароходы плывут под сипенье гудка,
Просквозив огоньками кают.
Барнаульская ночь холодна, высока,
А на палубе песню поют.
Это жизнь пролетает, светясь и крича,
Лопастями плеща по Оби.
А рыбак на весло налегает с плеча
И к рассвету шумят воробьи.
Мы идем к островам, где чернеет ветла,
Чтоб соснуть, привалившись к костру.
Там под ветром береза метет, как метла,
Выметая созвездья к утру.
А рассвет розоват, а потом – серебрист,
А потом и светло на реке.
Пароходы уходят на Новосибирск
И гудят, и гудят вдалеке.
«В переулке московском старинном…»
В переулке московском старинном,
Где луна заливает дворы стеарином,
Я люблю этот дом со столбами простыми,
А на доме –
Annо Domini –
По-латыни.
Может быть, перед тем как стоять на Сенатской, 
