Давид Самойлов – Ранний Самойлов: Дневниковые записи и стихи: 1934 – начало 1950-х (страница 10)

Таким мне снился берег океана И мне дышал экзотикой из книг. И я – не я, а леди Лилиана Из полного романтикой романа Приехала со мною на пикник. Но, мужеству выплачивая дань, Я был <нрзб>, кудряв, неистов, Во время шторма лазил на бизань, Из сотни бурь чудесно вылезал И был своим в кругу контрабандистов. Так море стерегло меня, как зверь, И на охоту выходило ночью, Лишь изредка шутливо, как теперь, Муссонами врываясь в многострочье. Но я, влюбленней сказочного принца, Желал взглянуть в зеленые зрачки, Чтоб, заразившись солью, бросить принцип, Запеть стихи и, обезумев, ринуться На волны, тяжелее, чем эсминцы, И полные огнями маяки. Чтоб вместе стать поэтом и пиратом, Чтоб даль постичь, приду к тебе Припомнить книги, милые когда-то, Назвать песок отцом, а братом Невиданный, но ждущий Коктебель.

13.04

Трудно сейчас писать. По существу, ни одна из разновидностей современной русской поэзии не годится для продолжения. Есть три пути, одинаково трудные: ехать от прадедов, собирать с миру по нитке или изобретать самому. Для первого нужно обладать умом, для второго – вкусом, для третьего – гением.

‹…›

Адалис просила прислать ей мои стихи.

28.04

Небо такое, что не оторвешься. В парке распускаются первые листочки, а мне нужно сидеть и писать стихи о конституции, то есть рифмовать всем известные из газет мысли к Первому мая. Историк наш, Борис Иванович[51], хотя и строг со мной и скуп на слова, но, видно, любит меня. Чувствую в нем друга и сам люблю его. Он замкнутый человек. Раз как-то я говорил с ним о поэзии. Для него и пишу эти стихи.

20.05

Чтобы любить поэзию, нужно быть слишком большим эгоистом и слишком преданным альтруистом.

‹…›

Сегодня Люся[52] мне сказала из Багрицкого:

Я покидаю старую кровать: – Уйти? Уйду! Тем лучше! Наплевать!

У нее достаточно чувства юмора, чтобы иронизировать…

В начале года я был почти в нее влюблен…

Ищи, всегда во всем ищи Смешную горечь скептицизма, И пусть хоть это будет щит, И пусть хоть это будет призма. Всю эманацию скорбей Копи, храни и концентрируй, На вопль улыбкой на губе Кривой и гибкой отпарируй. Умей сказать надежде: «Мисс, Дорогу мне, хоть вы и дама», И это будет оптимизм, Известный со времен Адама. Отбросить все, как медный цент Кидают нищему калеке, И отыскать незримый центр, Где обитает верный лекарь. А он с дощечкой «наплевать» Сквозь уменьшающую лупу Взглянет и кончит врачевать Многомогущим словом «глупость».

30.05

Я недавно задумал поэму и даже написал для нее пару строф. Хотел продолжить родословную печориных: описать лишнего человека. Среди нашей молодежи немало архаизмов. Это – теоретики. Они начитаны и привыкли смотреть на строки газетного энтузиазма с улыбкой пренебрежения: фи, как это примитивно. Они жаждут великих дел, но скучают и не потрудятся пошевелить пальцем; в них избыток всех добродетелей, но нет самого главного – большой любви ко всем людям. В них масса альтруизма, но все же на большинство они глядят, как на кроликов. Я знаю их насквозь – это юноши и девушки моего круга.

Так вот. Я хотел изобразить одного такого теоретика. Он ищет романтики и сталкивается с большим, размашистым, рыжим парнем и предстает перед ним во всей своей начитанной никчемности. Потом вспомнил, что такая поэма написана – «День второй» Эренбурга,[53] – и дальше писать бросил.