Давид Робитов – Тиран (страница 9)

– С возрастом начинаешь задумываться не только о дне сегодняшнем, но и завтрашнем, – вздохнув, ответил Хачатур.

– О чем ты говоришь? Скоро будем дома!

– Я живу с семьей на собственной земле, которую мне выделило государство за долгую службу. Я сам себе хозяин, и мне надо платить налог за землю только государству, – стал рассуждать Хачатур. – В мое отсутствие рабы трудятся на моих виноградниках. Я могу купить еще рабов. После войны цена на них падает. В конце концов, я могу откупиться от призыва на войну. Но даже если бы я не смог заплатить налоги государству и мое имущество распродали бы за долги, я бы лишился только имущества, но не свободы. В твоем случае все гораздо хуже. – Хачатур вздохнул. – Твоя семья живет на общинной земле. Община заботиться о каждом своем человеке. Но и каждый член поселения обязан трудится на общинных работах. А ты ушел из общины по собственной прихоти. Твою работу выполнял другой общинник. Поэтому, кроме государственных налогов, твоя мать должна будет выплатить старосте деревни стоимость общинных работ, которую ты выполнял бы, находясь дома. В противном случае, за неуплату долга, одну из твоих сестер продадут в рабство.

– Но у меня же есть деньги! Я верну свой долг общине, – возразил Аргишти.

– А еще государственный налог. И с чем ты останешься? Снова ты, твоя мать и сестры будете влачить жалкое существование до следующего призыва на войну? А если в другой раз тебе не повезет? А ты подумал, что сестер надо еще выдать замуж. А кто возьмет их без приданного? – Продолжал рассуждать Хачатур.

– Что же мне делать? – Спросил опешивший Аргишти.

– Есть много вариантов. – Хачатур стал перечислять: – Можно, например, пойти на службу в какой-нибудь государственный пограничный гарнизон и получать жалование. Лет через двадцать станешь ветераном и получишь от государства кусок земли в собственность. Либо можно примкнуть к вольным наемникам – казос, хеттам. Спрос на них всегда высок и в среде купцов и у воюющих аристократов, поэтому они всегда при деньгах. Соберешь денег, купишь себе землю и заберешь из общины свою мать с сестрами.

– Наверно лучше к «гусям». У них денег побольше, – обрадовался Аргишти.

– Ну что же, – подумав, согласился Хачатур. – Есть у меня один знакомый хеттский рекс с берегов Куры. Пойдем, попробую тебя пристроить к этим самым курахетам из народа кизиков.

На том и порешили. На следующий день Хачатур повел Аргишти к лагерю вольных наемников. Его нетрудно было найти, из-за необычного вида палаток, которые назывались юртами и пасущихся рядом с ними табуна лошадей.

В отличие от ромейских лагерей, где все симмеррично и рационально, лагерь федератов отличался кажущейся хаотичностью расположения юрт и кажущимся легкомыслием его обитателей. Там бродили группами и поодиночке полураздетые люди. Одни точили оружие: кинжалы, напоминающие римские мечи и предназначенные для прямых ударов, топоры для пешего боя, длинные ножи – шашки, предназначенные для рубящих ударов с коня. Некоторые фехтовали, некоторые боролись, а некоторые просто ржали как кони, слушая рассказ очередного балагура. А чуть поотдаль от лагеря, на берегу речушки стоял юрт, над которым поднимался столб белого пара.

– Неужели кому-то из наемников холодно в такую жару, что даже развели огонь в палатке? И почему палатка так далеко от остальных? – Изумился Аргишти, внимательно присматриваясь к быту гетов, как к предполагаемому месту своего дальнейшего обитания.

– А ты как думаешь? – Хитро переспросил Хачатур.

– Наверно там находятся люди заболевшие лихорадкой, от которой знобит. Вот и согреваются в палатке в такую жару. И подальше от остальных, чтобы больных не беспокоить лагерным шумом и чтобы болезнь не распространялась, – предположил Аргишти.

– Это имело бы смысл, если бы мы говорили о нормальных ромейских легионерах,– усмехнулся Хачатур. – Но мы сейчас идем к лагерю диких федератов. А у них не все как у нормальных людей. В этой палатке они кладут раскаленные камни в лохань с водой и подолгу сидят в горячем пару, иногда обтираясь травой или ветками с деревьев. Так они принимают омовения. И это у них называется баня.

– Разве не проще омыть тело в реке?

– Они и это делают, но обязательно после долгого сидения в раскаленном пару. Говорят, что так они очищают не только тело, но и душу. Поэтому подобную процедуру они проделывают всякий раз перед и после сражения. Если есть возможность.

– Действительно дикие! Для того чтобы очистить душу надо исповедаться священнику.

Так они беседовали, направляясь к стоянке гетов. Но, внезапно, при подходе к границе лагеря перед гостями, словно ниоткуда возник казар из охранения.

– Кто, куда, зачем? – Скороговоркой спросил он.

Хачатур скосил глаза и увидел, свой пост казар выбрал в ложбинке за кустом. Скрытая позиция, которую можно было обнаружить, только подойдя вплотную. Это разнилось с тем, как выставлялись стражники на охрану лагеря ополченцев. Открыто и просматриваемо как с извне, так и изнутри лагеря. «Караул», так кажется, называется стража у федератов, припомнил Хачатур.

– Лохаг Хачатур из византийских ополченцев с Кипра. Этот легионер со мной. Я старый знакомый риха Робити. Отведи нас к нему. – Хачатур слышал, как называли своих вождей готские федераты и потому употребил готский титул применительно к вождю казар. Сам он намеренно представился званием, которого его лишили за ослушание. Но казарам это знать было ни к чему.

Страж неторопливо оглядел их. Между тем и сами легионеры с интересом осматривали казара. С первого взгляда было видно, что страж не обременял себя доспехами, принятыми в византийской армии. Короткий суконный полукафтан из некрашеной шерсти. На кафтан обычно крепились металлические латы или кольчуга, но сейчас их не было. Под кафтаном холщевая рубаха была заправленная в широкие шаровары. Те в свою очередь были заправлены в остроносые сапоги, кожаную обувь, привязанную на подъеме ноги ремнями. Это вместо привычных ромейских сандалий. На голове, вместо шлема, кудлатая папаха из шкуры черной овцы. За плечами башлык – суконный остроконечный капюшон, надеваемый в непогоду поверх головного убора. Шаровары держались на поясе с помощью широкого кушака, трижды обернутого на талии. Из-за этого кушака в иранских землях таких, как стоящий перед ними казар прозывали кушанами. Опоясывал кафтан кожаный ремень с металлическими бляшками, на котором крепился прямой поясной кинжал, напоминающий гладий , меч ромейского легионера. В одной руке казар держал кавалерийскую пику, а в другой – кожаную плеть, нагайку. Универсальное оружие в умелых руках. Лицо казара заросло бородой и усами. На лбу казара черной краской был наколот равносторонний крест.

– Сван, проводи гостей до казбека, – произнес страж. – С другого бока и сзади внезапно и бесшумно появился другой караульный, заставив ромеев непроизвольно вздрогнуть. Вооружен и одет он был, как и первый страж, но на голове у него была круглая шапочка – подшлемник из войлока, также украшенный равносторонним крестом. Голова его была выбрита и только надо лбом, из-под подшлемника выставлен был на показ клок волос – чубчик кекил. «Кажется это прическа неженатой молодежи, защита от сглаза», – отметил про себя Хачатур и проворчал:

– Фу ты, дети шайтана, напугал.

– Айда со мной, – сказал тот, которого назвали Сваном, широко улыбаясь, по-детски радуясь произведенному эффекту.

– Скажи, друг, зачем твой напарник нарисовал на лбу крест? Для того чтобы все видели, что он христианин? – Спросил Аргишти у провожатого.

– Нет. Это «аджи». Он предохраняет от несчастья и болезней, – коротко ответил Сван.

Страж провел ополченцев по лагерю до юрты походного атамана. Казбек Робити Лад сидел на конской попоне расстеленной на траве у входа в юрту, скрестив ноги и что-то неспешно обсуждал с сидящими рядом казарами, греясь в лучах утреннего солнца.

Одет он был, как и прочие геты, но без кафтана и папахи. Верхнюю губу украшали пышные усы, свисающие ниже подбородка. Подбородок его был гладко выбрит. Голова тоже была выбрита, но ото лба до темени оставлена полоса волос. Стилизованный айдар, клок волос показывающий принадлежность человека к воинскому сословью. На самом темени уже знакомый гостям круглый черный войлочный подшлемник, украшенный по верху равносторонним крестом. Кушак и головной убор – два символа свободы у скифов, без которых появляться на людях было неприлично. В руках он держал булаву – символ атаманской власти.

Заметив подошедших незнакомцев, казары замолчали, с любопытством присматриваясь к Хачатуру и Аргишти. Сван коротко отрапартовал казбеку. Выслушав доклад, Лад махнул рукой, отпуская караульного. Затем предводитель гетов встал на ноги и радушно приветствовал гостей, как равных. Поднялись и остальные казары. Атаман ничем не показал, что удивлен или его смущают обезображенные лица гостей. «Хваленная выдержка хеттов. Они никогда не начинают разговор с расспросов о прошлом, считая это личным делом каждого», – подумал про себя Хачатур.

Обменявшись традиционными приветствиями и такими же традиционными вопросами о семье и о доме, собеседники уселись у входа в юрт. Собеседники вожака казар, сославшись на неотложные дела разошлись. Уважая своего предводителя и его гостей, и предоставляя им возможность побеседовать уединенно.