Давид Лагеркранц – Искушение Тьюринга (страница 56)
Осенью и зимой 39-го они перехватили последние нацистские шифровки – серии буквенно-цифровых комбинаций без какого-либо видимого порядка. Воодушевление, в котором поначалу пребывала команда, постепенно сменилось отчаянием. Фарли пил вечерами, снимая напряжение после рабочего дня, и все чаще вспоминал свою жену в Лондоне. Даже роман с Бриджит был как будто ему не в радость.
Алан, напротив, был на пике воодушевления. Какая кембриджская звезда, потерпев неудачу в молодости, не мечтала взять реванш в зрелые годы? Но Фарли сразу понял, что случай Тьюринга особый. Сам Оскар тоже два года штудировал математику, и только потом, через курс национальной экономики, перешел к изучению истории литературы и творчества Йейтса и Генри Джеймса. Он успел забыть почти все, тем не менее заметил специфическое отношение Тьюринга к делу. Фарли знал, что накануне войны Алан разработал машину, способную выполнять приказы, закодированные на бумажной ленте, – совсем как механическое пианино. До сих пор этот автомат был исключительно мыслительной конструкцией, созданной как подспорье в разрешении одной логической проблемы. До сих пор, насколько было известно Фарли, никто не задумывался о его материальном воплощении. Впервые Алан всерьез озаботился тем, чтобы сконструировать нечто подобное. Механическое устройство, работа которого основана на законах логики.
Забыв про сон и еду, Тьюринг сидел над имеющейся в Блетчли моделью «Энигмы» и рисовал в тетрадях закорючки, похожие на птичьи следы. Он пугал коллег своим внешним видом – уж мог бы, по крайней мере, найти время вымыться… Хотя народ в Блетчли был привычен к богемным типам вроде Тьюринга, в Кембридже таковых водилось немало.
С другой стороны, в разговорах и воспоминаниях коллеги были склонны преувеличивать эксцентричность Тьюринга. Мифологизация стала одним из способов романтизировать однообразную жизнь обитателей Блетчли, сделать ее более интересной. Кроме того, Алан и в самом деле стоял особняком и не вписывался ни в какие объединения и группы. Странности – реальные и мнимые – не то чтобы объясняли эту его отстраненность, но помогали определить его, через более-менее понятный образ гениального чудака.
В январе 1940 года он впервые обнародовал результаты своей работы. Фарли навсегда запомнил тот день. Алан соорудил огромный аппарат «Энигма» – «антитезис», как говорили. «Который должен понимать музыку», – многозначительно добавлял Фарли – и ловил в ответ удивленные взгляды.
Многие были настроены скептически.
– Честно говоря, не жду от этого многого, – признался Джулиус Пиппард, когда Алан вошел в пропахший фруктами красный сарай.
Он был в длинной фланелевой рубашке навыпуск. Многодневная щетина на лице издали походила на налипшую грязь. Тьюринг положил записную книжку на выкрашенный красно-коричневой краской стол и говорил, тыча в нее пальцем, как будто слушатели могли что-то видеть. Все выглядело безнадежно. Покрытые нечитабельным рукописным текстом страницы пестрели зачеркиваниями и кляксами. Не легче оказалось разобраться и в чертежах.
– Что это такое? – перешептывалась возмущенная публика.
На сцену вышел Фрэнк Бёрч[60] – глава разведывательного морского ведомства из четвертого барака. Он потрогал записную книжку пальцем, словно хотел проверить, как много она собрала пыли. Биография Бёрча также имела яркие страницы. Некогда он ушел из Королевского колледжа в Кембридже, чтобы попробовать себя на сцене. То есть был человеком не чуждым искусству и умел произвести впечатление на публику.
– Это и есть решение наших проблем? – спросил он без тени сарказма в голосе.
Публика притихла.
– Возможно, – ответил Тьюринг.
– Возможно? – театрально переспросил Бёрч, который, похоже, задался целью разыграть спектакль, вместо того чтобы утомлять публику критической дискуссией.
Люди в сарае нетерпеливо переглядывались. Напряжение росло, угрожая в любую секунду вылиться во что угодно – от возмущенных возгласов до бурных аплодисментов. Фарли запомнились грязные, покрытые ссадинами пальцы Тьюринга, лихорадочно листающие записную книжку.
– Возможно, как я сказал, – растерянно повторил математик и укусил себя за тыльную сторону кисти.
Но тут случилось непредвиденное. Один из инженеров озабоченно пробормотал: «Черт…», и это слово вернуло Алану уверенность. Он усмехнулся, возразив инженеру, что не так уж это сложно, как ему кажется. Напряжение в зале сразу спало. Преимущество конструкции Алана состояло в том, что довольно сложный алгоритм можно было разбить на ряд последовательных шагов, каждый из которых представлялся относительно понятным. Три аппарата «Энигма» подсоединялись друг к другу таким образом, чтобы исключить параметры настройки в кодах через поиск в системе кодов логических противоречий. Алан использовал свойство логических противоречий обнаруживать самих себя. Фарли запомнилось, что Тьюринг несколько раз упомянул имя философа Витгенштейна – что было недопустимым отклонением от темы, – но быстро брал себя в руки. При обнаружении верной настройки цепь замыкалась, и загоралась сигнальная лампа.
Проблема заключалась в существовании пароля. Ключ к цифровому коду содержался в некоем слове или сообщении, которое нужно было заложить в машину, чтобы дать ей возможность дешифровывать дальше. То есть код нужно было взломать один раз, чтобы взламывать его дальше. И тут Алану пригодились наработки поляков. И не в том смысле, что благодаря им он больше узнал об устройстве «Энигмы». Скорее о том, какие слова могли играть роль «первичного кода». Польские коллеги заметили, к примеру, что слово
Но Фарли не давал покоя еще один парадокс. Каким образом получилось, что Тьюринг – одна из самых беспорядочных натур, какие только Оскар видел в своей жизни, – отыскал ключ к системе высшей степени упорядоченности? В стремлении немцев к тотальной формализции он обнаружил их ахиллесову пяту. В известном смысле все мы – программируемые машины, поскольку склонны действовать согласно определенным алгоритмам. Вооруженный пониманием этого факта и законами логики, Алан пошел в наступление. И оно увенчалось успехом.
Уже в марте 1940 года команда Блетчли сконструировала аппарат по его чертежам. Монстр цвета бронзы имел верных два метра в длину и столько же в высоту. Он ревел, как стая разъяренных львов, и при этом требовал бережного к себе отношения. Бедняжка Рут, будущий оператор, сажала масляные пятна на блузы, чем безнадежно испортила по крайней мере две из них. Кроме того, время от времени ее било током.
В общем, аппарат Тьюринга имел множество недостатков, и Фарли меньше всего ожидал от него бесперебойной работы.
– Думаете, из этого выйдет толк?
Этот вопрос Оскар задал Тьюрингу во время вечерней дискуссии, где речь шла не столько о возможностях аппарата, сколько о самоуверенности его автора.
Позже кембриджский математик Гордон Уэлчман[61] внес в конструкцию некоторые усовершенствования – предложив, помимо прочего, конструкцию «диагональной доски». Дальше начались чудеса. Уже в начале весны того же года группа из шестого барака взломала коды люфтваффе и немецкой артиллерии. Некоторое время вражеские шифровки читались как страницы открытой книги, и это казалось чистым безумием. Информация, переданная в Управление противовоздушной обороны и Министерство вооруженных сил, воистину не имела цены. Она касалась не только воздушных налетов на Данию и Норвегию, но и раскрывала планы фашистов на бомбардировки Великобритании. Часто становилось известно точное время и место атаки, иногда – количество самолетов, которые противник потерял в бою, и сколько было введено взамен потерянных. Машины Алана Тьюринга стали для Англии благословением Божиим. Каждая из них имела собственное имя – «Агнес», «Эврика», «Отто». Фарли скоро полюбил их пикающий звук, «мелодию логики», как назвал его Уэлчман. Конструктора почитали как оракула, поздравления из Лондона шли нескончаемым потоком.
Фарли оставалось только удивляться, глядя на Тьюринга. Трудно было истолковать его настроение. Бывали дни, когда он глаз не смел ни на кого поднять, а в другие загадочно улыбался. Он не производил впечатление триумфатора, но это как раз было понятно: слишком много еще предстояло сделать. Пароли «Энигмы» менялись раз в сутки, около полуночи. Алан и его коллеги нащупали слабые стороны противника. В частности, то, что нацисты порой недостаточно «творчески» подходили к выбору пароля и, вместо того чтобы использовать случайные числа, брали ряд букв на коммутационной панели или те, что стояли по диагонали. Так в работе «анти-Энигмы» приходилось делать поправку на человеческий фактор – попросту говоря, лень и халатность.
Постепенно Алан переместился в восьмой барак, чтобы заняться там куда более сложным морским кодом. Он заметно подустал, и это не могло не беспокоить начальство.
– Смотри за ним, Оскар, – говорили военные Фарли. – Ты живешь с ним в одном бараке.