Давид Лагеркранц – Искушение Тьюринга (страница 17)

– Норвежского друга? – не понял Корелл.

– Толком никто ничего не знал, кроме того, что парень он не без странностей. Но шуму у нас было из-за этого…

– У нас тоже, – признался Корелл.

– Ну вот, видите…

– Его могли убить?

Нет, нет… Инспектор сказал, что не хотел бы делать необоснованных предположений – не осознавая, как видно, что именно этим и занимался последние полчаса, – но так далеко не зашло бы, в этом он был уверен.

Леонард рассказал ему про яблоко, электрические кабели и котелок с варевом. И только после этого перешел к самому главному.

– А что с Арнольдом Мюрреем и тем… Харри, который вломился к нему в дом? Вам известно, как можно на них выйти?

И на этот вопрос Риммер ответил утвердительно. Правда, парни не из тех, что сидят у телефона и дожидаются звонка из полиции… И вообще, они, похоже, не склонны подолгу жить в одном месте… Но инспектор готов помочь, навести справки, если, конечно, это действительно так важно. Корелл не стал ни в чем уверять коллегу, но поблагодарил. Они поговорили еще, и Леонард обратил внимание инспектора на то, что народу на Оксфорд-роуд заметно поубавилось.

– Должно быть, наши геи отправились осваивать новые территории, – смеясь, предположил Риммер. – Мы лишь сбагриваем свои проблемы другим, такова жизнь.

– Печально, но правда, – согласился Корелл.

– Уилмслоу – тихий городок, – продолжал инспектор. – И богачей много, как нигде, ведь так?

Здесь помощник инспектора вздохнул и ответил, что, должно быть, Риммер и в этом прав. Только вот когда разговор заходит о местных богачах, имеют в виду кого угодно, только не полицейских. И уж точно не самого Корелла.

В ответ Риммер деликатно прокашлялся, а Леонард поспешил перевести разговор на другую тему.

– Меня беспокоит еще одна вещь, – сказал он. – Хотя это, наверное, глупость…

– Обожаю глупости, – воодушевился инспектор. – Они хоть на некоторое время дают мне возможность почувствовать себя умником.

Тут Корелл напомнил коллеге о его загадочных логических выкладках на полях протокола.

– Хотелось бы знать, что вы имели в виду под всем этим.

Риммер не знал, что сказать.

– Случайные заметки, – наконец нашелся он. – Стал бы я всерьез забивать этим голову…

Тем не менее Корелл настаивал.

И тогда инспектор объяснил ему, что на допросах Тьюринг говорил о неких математических парадоксах. Не тех, что обнаруживаются в ходе решения конкретных задач, стоящих за математической логикой в целом. Можно как угодно переставлять цифры, но то, что получится в результате, будет либо правдой, либо нет.

– Он совсем меня заморочил, – признался Риммер.

Но речь, по его мнению, шла не просто о головоломке, за всем этим стоят очень серьезные вещи. Те, над которыми ученые ломают головы не одно столетие. Они же и подвигли Тьюринга сконструировать некую машину.

– Что за машина? – спросил Корелл.

– Целая серия машин, насколько я понимаю, над которой он работал здесь, в Манчестере.

– Вы это наверняка знаете?

Полной уверенности у инспектора не было. Все это находилось далеко за пределами его понимания, но Тьюринг как будто и в самом деле изобрел нечто невероятное.

– Доктор Тьюринг говорил, что это математики выиграли войну.

– Что он имел под этим в виду?

– Точно сказать не могу… Он вообще говорил много странного. Например, что эти машины могут думать, как вы или я.

– Я тоже что-то такое слышал, – признался Корелл. – Но ведь это не может быть правдой?

– Во всяком случае, понять такое нелегко.

– Насколько я знаю, Тьюринг не считался особо выдающимся математиком, – добавил Корелл, сам не зная зачем.

Эта фраза вырвалась у него сама собой. Возможно, основанием для нее послужили газеты, которые почти не писали о Тьюринге. А может, таким образом он просто хотел прибавить себе авторитета в глазах коллеги. Так или иначе, Леонард не думал вилять хвостом перед Риммером с целью его разговорить.

– Наверное, он лишь немного ввел меня в курс дела, – ответил инспектор. – Но это был славный парень. Он угощал нас вином и играл на флейте «Молли Малоун»…[17] та-та, та-та… – тут инспектор напел мелодию. – Плохо кончил, очень плохо… – добавил он.

Корелл промямлил что-то насчет того, что «нет ничего удивительного в том, что Тьюринг лишил себя жизни, учитывая все обстоятельства», и на это инспектору, конечно, было чем возразить. Он рассказал об одной женщине с Олтон-роуд в Уилмслоу, о некоей Элизе, и первым делом спросил, слышал ли о ней коллега, потому что это весьма почтенная дама. В годах, конечно, но гладкая и сдобненькая, «с весьма выдающимся задом». Риммер готов был немедленно соединить с ней коллегу, но тот ответил, что «нет, к сожалению, незнаком». И поблагодарил инспектора за содержательную беседу.

– Удачи вам в расследовании, – напутствовал Риммер, очевидно недовольный тем, что его так бесцеремонно оборвали, когда он только перешел к самому главному – заду мисс Элизы.

Но у Корелла больше не осталось сил его слушать. Помощника инспектора занимали совершенно другие мысли.

Во дворе на асфальте что-то клевали голуби. В стороне за своим столом сидел над бумагами Алек Блок. Жалкое зрелище – всем своим обликом он излучал отчаяние и неуверенность в своих силах. Корелл подумал – не в последнюю очередь имея в виду и самого себя, – что при других обстоятельствах коллега смотрелся бы иначе. Ему захотелось спросить Алека, не расстроен ли он чем, или сказать что-нибудь вроде того, что «лишить себя жизни – представляешь, каково это?». Но вместо этого Корелл лишь поинтересовался, не нашел ли Блок чего-нибудь нового.

Коллега ответил утвердительно. Не так много, но нечто такое, что подтверждало уже известное: смерть не входила в планы Тьюринга. Накануне рокового вечера он предполагал жить обычной жизнью.

– Профессор забронировал время в машинном зале на четверг.

В машинном зале?

Да, в университете очередь на машины. Чтобы получить возможность работать, нужно заранее забронировать время.

– Что это за машины? – поинтересовался Корелл.

– Математические машины, – глубокомысленно произнес коллега. – Те, которые очень быстро счи-тают.

– Это то, что называется электронным мозгом?

Блок с недоумением уставился на коллегу.

– Я не знаю, – ответил он. – Я такого не слышал.

– И что Тьюринг хотел на них посчитать?

Об этом Алеку также ничего известно не было.

В университете Тьюринг был на особом счету – важная, титулованная персона. Уходил и приходил когда хочет и занимался чем хотел.

– Странными вещами, особенно в последнее время, – продолжал Блок. – Выводил формулу жизненного роста… Звучит впечатляюще, – поспешил добавить он, видя недоумение Корелла. – Но все растет согласно неким моделям. Существует математическая теория, которая описывает скорость распускания цветов. Кто-то говорил мне, что Тьюринг занимался ростом пятен на шкуре леопарда.

– На шкуре леопарда… – механически повторил Леонард.

Перед глазами снова заплясали цифры из записной книжки профессора. А потом Корелл вспомнил своего учителя математики и прикрыл глаза…

К действительности его вернул телефонный звонок. На проводе был некто Франц Гринбаум – Корелл не сразу вспомнил, кто это такой. Оказалось, психоаналитик – его помощник инспектора сам разыскивал днем ранее. Имя Франца Гринбаума стояло на титульном листе тетради, в которой Тьюринг записывал свои сны. Корелл поведал доктору о причине их разговора. Тот замолчал надолго, очевидно потрясенный услышанным. И лишь когда Леонард стал проявлять признаки нетерпения, извинился и объяснил, что Алан был для него больше чем пациент.

– Мы дружили, – сообщил доктор.

– Понимаю…

Далее Гринбаум строгим, не терпящим возражения тоном – как будто полицейский собирался с ним спорить – сообщил, что работает по методике доктора Юнга. А тот, в отличие от Фрейда, рекомендовал личностное общение с пациентом.

– Не замечали ли вы за ним чего-нибудь такого, что указывало бы на намерение лишить себя жизни? – поинтересовался Корелл.

Нет, ничего такого Гринбаум не замечал. Алан Тьюринг сумел примириться с самим собой. Он нашел подход к матери. Несмотря на всю неоднозначность своей натуры, профессор не был конченым пессимистом. Хотя, конечно, доктор был вынужден о многом умалчивать. Врачебная тайна…

– Но вы ведь можете сказать мне, как долго он у вас лечился? – спросил Корелл.

– Два года.

– Вы надеялись его вылечить?

– От чего?