Давид Кон – Последний ряд, место 16 (страница 16)

Дана впервые увидела Хельмута Лейна через неделю после того, как начала встречаться с Габриэлем. В тот вечер они были в театре «Иерусалим», потом гуляли по аллеям парка «Рехавия», пока Дана окончательно не закоченела. Они забрались в машину Габриэля, он включил печку и притянул Дану к себе. Она не сопротивлялась. Но, когда он попытался расстегнуть блузку, отпрянула. Не в машине же, стоящей у тротуара в центре города, должен произойти их первый сексуальный контакт.

– Поехали ко мне, – предложил Габриэль.

– Куда к тебе?

Габриэль жил с родителями в центре города в большой пятикомнатной квартире на улице Пророков.

– Ко мне в Моца-Иллит, – таинственно подмигнул он и включил мотор.

– У тебя дом в Моца-Иллит? – удивилась Дана.

– У нашей семьи, – произнес туманную фразу Габриэль и тронул машину с места.

Дом в Моца-Иллит оказался старым и крепким. Он стоял в большом саду, однако из-за темноты Дана не разобрала, какие именно деревья его окружают. Ни одно окно дома не светилось. Габриэль поставил машину в гараж и повел Дану наверх по широкой деревянной лестнице, почему-то прикладывая указательный палец правой руки к губам.

На следующее утро она сидела за столом в большой кухне и ждала, пока Габриэль закончит принимать душ. Неожиданно дверь кухни открылась и вошел старик с ровной спиной и тяжелым подбородком. Когда он увидел Дану, на его морщинистом лице не дрогнул ни один мускул. В ответ на вежливое, но робкое «בוקר טוב»[39], он склонил голову и сказал: «Guten Morgen»[40] – и захлопотал у плиты. Дана поглядывала на дверь, размышляя, стоит ли дождаться Габриэля или тихонько смыться, пока старик стоит к ней спиной. Через несколько минут старик вновь повернулся. У него в руке была чашка, над которой поднимался пар.

– Ваш кофе, милая фройляйн, – сказал старик и поставил перед ней чашку.

Сам сел напротив, бесцеремонно разглядывая Дану серо-голубыми глазами из-под густых бровей.

– Меня зовут Хельмут. Я – дед Габриэля, – сказал он низким хриплым голосом и уточнил: – Отец его отца Моше.

– А я Дана, – еле слышно пробормотала Дана.

– Я немец, – сказал он, словно хотел снять все вопросы по поводу Guten Morgen и обращения «фройляйн».

От неожиданности Дана поперхнулась кофе и закашлялась.

Когда Габриэль, вытирая на ходу голову большим махровым полотенцем, вошел в кухню, Хельмут рассказывал Дане о своих яблонях, которые он поливал водой, предварительно пропущенной через сложную систему магнитов.

– Говорят, от этого яблоки будут крупные и сладкие, – сказал старик. – И расти будут гораздо быстрее.

– Вы в это верите? – удивилась Дана.

– Верю? – Хельмут засмеялся резким кашляющим смехом заядлого курильщика. – Нет, конечно. Я не верю никому и ни во что. Но я все пробую на себе. В том числе и магнитную воду.

После завтрака, приготовленного Хельмутом, Габриэль вез Дану домой.

– Почему ты не сказал мне, что в доме кто-то живет?

– Ты бы не поехала, – честно признался Габриэль, взглянул на Дану и добавил: – А дед, он ничего. Он все понимает.

С тех пор они часто приезжали в большой дом в Моца-Иллит. Дана подружилась с Хельмутом, и, кажется, старик испытывал к ней такую же симпатию, что и она к нему. И только после свадьбы с Габриэлем маме Даны удалось поколебать ее отношение к Хельмуту.

На следующий день после свадьбы, обсуждая с Даной гостей, новых родственников и подарки, которые они принесли молодым, мама спросила:

– А сколько ему лет, этому Хельмуту?

– Семьдесят восемь! – выпалила Дана. – Представляешь?! А выглядит он лет на шестьдесят. Верно?

– Верно. – Лицо мамы сморщилось, словно она ощутила какой-то неприятный запах. – Очень даже верно.

Дана подняла глаза на мать. Лицо Веры Борисовны выражало крайнюю степень недовольства.

– Что с тобой?

– Если сегодня у нас две тысячи первый год, а ему семьдесят восемь, значит, он родился, – мама помедлила, подсчитывая, – году в двадцать третьем – двадцать четвертом. Так?

– Ну, наверное, так, – кивнула Дана, пытаясь понять, куда клонит мама.

– Значит, году в сорок первом или в сорок втором ему исполнилось восемнадцать, – в голосе мамы зазвучал набат. – Так?

Дана мысленно прикинула. Да, получается восемнадцать.

– Так, – согласилась она. – И что?

– А то, что он немец, он родился и жил в Германии. И в восемнадцать лет его призвали в армию. Значит, он воевал. А где он воевал?

– Не знаю, – пробормотала Дана, только теперь поняв, о чем говорит мама и насколько важны для нее эти вопросы. Дана знала, что мама родилась через шестнадцать лет после окончания Второй мировой войны, но в ее семье из поколения в поколение передавались предания о родственниках, замученных в концлагерях.

– А ты поинтересуйся, – жестко сказала Вера Борисовна. – Может быть, он служил в СС. Или в гестапо.

– И что? – пролепетала Дана.

– И ничего! – отрезала мама. – А ты с ним обнимаешься-целуешься. Ах, Хельмут, ах, какой он классный, ах, овощи и фрукты выращивает, ах, так вкусно готовит. А он, может быть, в концлагере работал. И хорошо, если просто в охране.

Дана расстроилась, но задать Хельмуту вопрос о его участии в войне так и не решилась. Как-то навела Габриэля на этот разговор. Он сказал, что деда действительно призвали на военную службу в марте сорок третьего года и служил он «где-то в Берлине». А в январе сорок пятого года бежал из Германии в Парагвай. Эта информация только усугубила ситуацию.

Вера Борисовна, услышав о Парагвае, поджала губы.

– Конечно, бежал, – ядовито сказала она. – Они все бежали. Кто – в Чили, кто – в Аргентину. А этот, значит, в Парагвай.

– Но он бежал не после войны, – робко уточнила Дана. – Он бежал в январе сорок пятого.

– Значит, умнее других оказался. – Вера Борисовна гневно нахмурилась. – Быстрее других сообразил, к чему идет дело.

После этого разговора Дана расстроилась еще больше, но заводить разговор на эту тему больше не решалась. Ни с Габриэлем, ни тем более с Хельмутом. Убеждала себя, что заводить такой разговор и задавать такие вопросы неудобно. На самом деле понимала: она боится услышать ответ. А вдруг мама права и добродушный, заботливый Хельмут с большими руками и лицом, словно высеченным из скалы, служил в какой-нибудь Sonderkommando SS[41]. Что тогда она будет делать? Перестанет ездить в Моца-Иллит? Или сделает вид, будто ничего не произошло?

Мама еще несколько раз заводила этот разговор, потом перестала. Видно, просто махнула рукой и не хотела на нее давить. С тех пор отношения Даны и Хельмута были нормальными и ровными, но прежняя теплота и душевность в них так и не вернулась.

Понимал ли Хельмут причину перемены в их отношениях? Иногда Дане казалось, что понимал. Тогда в его взгляде вдруг появлялись какой-то немой укор и какая-то странная тоска. В такие моменты ей очень хотелось взять старика за руку, посадить рядом с собой и задать все тяжелые вопросы. Но решиться на это она так и не смогла.

…После гуляша по-баварски Хельмут подал кофе со штруделем, в который он к классическим яблокам добавлял консервированную вишню.

– Ну, Хельмут! – восхитилась Дана. – Вы задали нам настоящий пир!

Хельмут улыбнулся пугающей улыбкой. Губы растянулись тонкой полосой и раскололи надвое лицо, похожее на скалу, морщины на лбу собрались в глубокие складки, широкий подбородок дрогнул. И только пронзительные серо-голубые глаза старика смотрели на Дану весело и хитро.

– Ты думаешь, это он нам задал пир? – усмехнулся Габриэль, делая упор на слове «нам». – Это он для тебя старается.

– Точно-точно, – подтвердила Алина. – Как узнал, что ты приедешь, сразу начал готовить гуляш. И нарезать яблоки для штруделя.

Дана смутилась. Бросила неловкий взгляд на старика, продолжавшего улыбаться.

– Спасибо, Хельмут!

Старик и не думал опровергать слова Габриэля и Алины. Он заговорщицки кивнул Дане, словно собирался поделиться с ней какими-то чрезвычайно важными и совершенно секретными мыслями. «Надо все-таки собраться с духом и поговорить с ним о войне. Надо поставить все точки над “i” в этом вопросе», – подумала Дана и опять испугалась. А вдруг этот разговор вместо того, чтобы все упростить, все только осложнит? Нет, ее духовных сил не хватит, чтобы решить эту проблему раз и навсегда. Значит, в ее отношениях с Хельмутом навсегда останется этот барьер, граница, межа, не дающая возможности смотреть друг другу в глаза без томящей душу, напрягающей и всепоглощающей задней мысли.

После ужина Хельмут закурил сигару, Алина ушла в свою комнату смотреть какой-то концерт, а Дана с Габриэлем отправились в сад. Дана закуталась в теплую куртку, ноги ей заботливо укрыл пледом Габриэль.

– О чем ты хотела со мной поговорить?

– Ты ведешь дело об убийстве этого русского журналиста, – Дана помедлила, вспоминая имя, – Антона Голованова?

Подбородок Габриэля дрогнул, а глаза потемнели. Это не укрылось от Даны, не сводившей глаз с лица бывшего мужа. «Он думал, что я хочу поговорить с ним о чем-то другом, – поняла она. – Неужели он думал, что я еду к нему поговорить о наших отношениях?»

– Я это дело не веду, – спокойным, хотя и чуть хриплым голосом сказал Габриэль. – Но его ведут мои ребята. Я в курсе. А что тебя интересует?

– По этому делу проходит подозреваемым Пинхас Пастер. Ты же помнишь его. Мы как-то ужинали вчетвером. С ним и его женой Сабиной.