Давид Гроссман – Когда Нина знала (страница 22)
«Сколько это у тебя?» – спрашивает Рафаэль.
«Сколько времени я знаю, что больна, или сколько времени мне осталось?»
«И то, и другое».
«Знаю по-настоящему, то есть знаю, что это наверняка то самое, уже полгода. Может, больше. Восемь-девять месяцев, примерно с января. – Она вздыхает. – Покамест я в очень неплохом состоянии. И, как ты видишь, вполне в себе. – Она смеется. – Просто пусть мне сэр напомнит, кто он такой».
Рафаэль смеется, но он, как и я, помнит, что на Верином дне рождения, в субботу, Нина не помнила имен Орли и Адили, Эстериных внучек, а также спросила Шлоймеле, Эстериного мужа: «А как поживает ваша супруга?» И тут же обратила это в шутку.
«А врачи?» – спрашивает Вера.
«Спасибо, здоровы, как коровы».
«Нина!» – простонала Вера.
«Смотря какого врача спросить. В среднем прогнозы, которые я слышала, дают мне от трех до пяти лет до того, как начисто потеряю память. До этого еще смогу быть самой собой, но на самом деле есть опасения, что потом я и еще пару лет смогу протянуть. Ой, как уж мы будем надо мной смеяться!»
Теперь моя очередь застонать. Из меня вырывается странный голос, наполовину крик, наполовину вой. Что-то тонкое и нелепое.
«Ты у меня прямо вытащила слова изо рта!» – говорит мне Нина.
Она подходит к Рафаэлю и кладет обе руки ему на плечи. «Теперь понимаешь, во что ты вляпался?»
«Я тебе сказал, что буду за тобой ухаживать».
«Но ты понимаешь, что это включает и помощь для моего ухода, когда время придет».
Он кивает. «Ты, Вера и Гили».
«Я? – Я подавилась. – Почему это я? При чем тут я?»
«Потому что Рафи в последнюю минуту даст слабину».
«А что я?»
«Ты размазня, но башка у тебя крепкая».
Она не смеется. И она не до конца серьезна. Она глядит на меня. Все это время между нами идет разговор по какому-то секретному каналу. Настолько секретному, что мы еще и сами не знаем, какая информация по нему будет передана.
«Гили, – говорит она после того, как эта минута подвела все итоги. – Мне легче, когда я знаю, что ты где-то неподалеку».
«Спасибо».
«Продолжим?» – спрашивает Нина.
Но Рафаэль еще не в состоянии продолжать. Просит о передышке. Передает камеру мне и шагает туда-сюда по этому узкому переулку и качает своей огромной башкой. Так же вот рычал и шатался по коридорам больницы, когда я сделала попытку к самоубийству. Потом он бомбардирует Нину всеми вопросами, которые забыл задать с тех пор, как она ему рассказала. И как это с ним всегда, он, когда напуган, не вытаскивает из воды, а топит.
Нина уже вернулась в свою обычную мерзопакостность, и в этом тоже благо, ее ответы на его вопросы коротки и саркастичны. Деменция, и потеря памяти, и умирание, и смерть мелькают в них с частотой знаков препинания. Она произносит их также со странным удовольствием. Ей нравится причинять боль нам, а еще больше себе самой. Я ее снимаю средним планом и приближаюсь к крупному плану. Мне знакомо это покалывание, которое гнездится в извилине душевной кишки.
Но Вера в последнем взрыве сопротивления не уступает: «Я еще не на сто процентов уверена, что ты… что у тебя то, о чем ты говоришь. Нету у тебя этого! Сама посмотри, насколько ты в норме! Откуда ты такое взяла? Это вообще наследственное, а я… у меня память отличная…»
Нина… Я вижу, что Верины сомнения ее изводят. Она с трудом собою владеет: «Но, может, это вообще от папы?»
«Как так от папы? Милош знал наизусть, может, сотню стихов».
«Но он умер молодым, и мы не могли знать».
И вдруг Вера бьет себя по губам в озарении: «Ой, его отец, Милоша… Твой дедушка… Когда я вернулась с Голи…»
«Что с ним случилось?»
«Случилось. Неважно. Глупости…» Вера плюется сухим плевком, на этот раз в левую сторону. Когда-нибудь я составлю справочник ее плевков.
«Что с ним случилось, мама?»
«Да, он бывало иногда заблудится, но неподалеку от дома, только внутри деревни…»
«Бинго!» – говорит Нина, и лицо становится серым.
«И жена привязывала ему бубенчик…»
«Избавь меня от…»
Вера прислоняется к стене дома. Рафаэль заходит в «Кабана Рояль», в туалет. Моет руки, моет лицо, смотрится в зеркало. Дверь слегка приоткрыта, так, что мы видим его в прямоугольнике света, как он оперся обеими руками о раковину, и вдруг голова его падает, как отрубленная. Он плачет. Он делает то, что ни Вера, ни Нина, ни я не способны сделать в этот момент, каждая из нас из-за своего собственного увечья.
«Продолжим?» – спрашивает Нина, когда он возвращается. У Нины вдруг возникла над нами какая-то новая власть. Не только ощущение, что нож болезни ее от нас отрезал, но и то, что она здесь с нами делает – будто ей добавили нечто еще, тонкий слой какого-то другого существования.
Есть в этом что-то от призраков.
Если я буду снимать о ней фильм…
А я собираюсь снимать о ней фильм?
Рафаэль приходит и забирает у меня камеру: «Нина, я готов, когда ты готова». Нина снова прислонилась спиной к стене, стоит, сгорбив плечи. А теперь, Гимель, работай! Сейчас главное – профессионализм. Я стою перед ней и привожу в порядок ее воротник. Раньше он был скошен вправо, и эту кривизну стоит сохранить. Мелкая педантичность сценаристки, которую по-английски, вроде я это уже говорила, называют Script Supervisor. Глупости, это просто потребность моей руки прикоснуться к ее щеке.
И все это время она заглядывает мне в глаза.
Наступает вечер. Над нами зажигается уличный фонарь. Это маленький городок в Хорватии, в который я наверняка никогда не вернусь. Странное чувство разъединения. Парения над ничем. Может быть, это подобно тому, что ждет Нину в недалеком будущем. На минуту я ощущаю, в каком ужасе она живет сейчас. Любая фраза ошибочна, каждая оплошность, каждое мелкое недоразумение и забывчивость могут послужить свидетельством против нее.
Кто я без ненависти к Нине?
«Начинаем, Нина, мотор!», – бормочет себе под нос Рафи. Нина тяжело вздыхает. Закрывает глаза. Вертикальная складка на лбу становится глубже и потом разглаживается. Она открывает глаза. «Привет, Нина, – говорит она камере, – сегодня мы расскажем тебе историю. Это история красивая и трогательная, и она про тебя и про большую любовь, которая привела тебя в этот мир, и еще про…»
Но нам не дано было начать съемки этого фильма, потому что Вера вдруг описала полукруг, как фигурка на церковном шпиле, и встала лицом к Нине, спиной к камере: «Почему ты с ней так разговариваешь?» – спросила она шепотом, будто та, что в камере, может ее услышать. Нина вздрогнула от этой помехи: «Что значит так?»
«Так, будто она малость идиотка».
«Она и есть идиотка, – ответила Нина леденящим кровь шепотом. – Я же тебе сказала. Когда она будет это смотреть, мозги у нее будут начисто стерты. Да останови ты на минутку! – приказала она Рафи, который продолжал снимать. – И сделай милость, Вера, перестань режиссировать, хватит, нарежиссировалась!»
Будто щелкнула хлыстом.
«Гили, записывать!» – прошипел Рафи.
«Но так разговаривают с малым дитем, – заупрямилась Вера. – Так бездетный человек разговаривает с маленьким ребенком».
«Может, у меня и правда не было особого опыта с детьми, – говорит Нина. – Может, дашь мне несколько частных уроков?»
Вера возвращается на место. Они стоят друг возле друга.
Задним числом выяснилось, что, может быть, у меня еще осталась одна работающая серая клетка, потому что в своей тетрадке я нашла запись: «Что-то в том, как они стоят, прислонясь спиной к стене, напоминает сцену перед расстрельной командой».
«Ниночка моя, привет, привет, зайка, – говорит Нина камере, и уже по этим словам я чувствую, что в общем-то она учла Верино (правильное) замечание. – Сегодня я хочу рассказать тебе историю, и это история, которая связана с тобой, и не бойся, это хорошая история, история любви. Знаешь, Нина, тебя окружала масса любви, и тебя сделали с большой любовью. – Она вбирает воздух. – Вон рядом со мной стоит твоя мама. Ее зовут Вера, она посылает тебе привет… – Вера машет рукой прямо перед камерой. – И она тут со мной, сейчас она тебе расскажет историю твоей жизни, с самого начала».
В голосе Нины слышится облегчение, будто она нашла верный тон: «И если случайно ты не помнишь меня или Веру, так и не страшно, людям свойственно забывать. Только знай: та, что стоит рядом со мной, это твоя мама Вера, которая очень тебя любит. Которая всегда тебя берегла. А сейчас она расскажет тебе, как она встретила любовь своей жизни, Милоша, того, кто твой папа. Мама, пожалуйста».
Вера руками растирает себе щеки. Выпрямляется. Я телом помню эти ее жесты пробуждения. Эта старая львица однажды боролась за меня и победила.
«Я готова, детки».
«Дубль четыре, – шепчет Рафи самому себе. – Поехали».
«Это было празднование окончания гимназии здесь, в Хорватии, в моем городе Чаковец, который когда-то был венгерским и назывался Чакторня…»
«Говори
«Я пытаюсь, Нина, но все это малость сбивает меня с толку».
«Знаю. Но ты подумай о ней, как она сбита с толку».