Давид Гай – Формула мудрости (страница 2)

Отчим Сережи Семен Николаевич Давыдов трудился в поте лица в кустарной кожевенной мастерской. Возвращался он домой усталый, с распухшими, в мозолях руками, принося кислый запах кожи. Заработка его едва хватало. Анна Петровна занялась рукоделием: вышиванием, вязанием, шитьем. У Сережи поочередно появились сводные братья и сестры: Миша, Катя, Коля, Люба. Уже в шестилетнем возрасте он стал помощником матери. То выйдет во двор, подберет и расколет сухую дощечку — сгодится на растопку печи, то покачает заплакавшего Мишутку, пока мама варит кашу, то сбегает за хлебом и керосином. Сызмальства умел хорошо считать и никогда не ошибался в счете, расплачиваясь с продавцами.

Крупноголовый, спокойный, склонный к задумчивости мальчуган обладал прекрасной памятью. С первого раза и навсегда запоминал он сказки, рассказанные матерью, песни, напеваемые ею вполголоса, всевозможные истории, услышанные от взрослых. Анна Петровна настояла, чтобы Сережу отдали в гимназию. Сама нашла семинариста, коему поручалось подготовить Сережу к поступлению в приготовительный класс. Семинарист успешно справился с задачей, ибо весьма способный ученик легко схватывал немудреные сведения, сообщаемые ему.

Осенью 1877 года Сережа поступил в Воронежскую казенную гимназию (была еще и частная, но туда вход не слишком имущим был заказан).

Согласно распорядку Сережа должен был вставать в шесть утра, делать уроки, повторять выученное и идти в гимназию. Он же не делал этого. Природа, как выяснилось, наделила его не просто прекрасной, а поистине феноменальной памятью. Поэтому не было никакой необходимости повторять пройденное накануне в классе.

Сережа равно легко справлялся с математикой, словесностью, древними языками. Хотя математика, которая казалась ему олицетворением ясности и строгого порядка, оставалась любимым предметом.

Ее преподавал статский советник Иван Иванович Пляпис, чех по национальности, выпускник Петербургского университета, пришедший в гимназию через два года после поступления Сережи. Худой и длинный, с разлохмаченной бородой, неряшливый, в вечно перепачканном мелом сюртуке и с чернилами на пальцах — таким он остался в памяти своих учеников. Он знал свой предмет превосходно. Отменные способности Сережи Пляпис распознал быстро и, страдая дефектом произношения, говорил ученикам:

— Обратитесь к Цаплыгину, он вам помозет.

Начиная с пятого класса, Сережа стал давать уроки детям состоятельных родителей. Держался по-взрослому, плату назначал немалую, чем выигрывал в глазах купцов и помещиков. «Знает себе цену», — говорили они промеж себя и не жалели денег — только чтоб любимое чадо наконец-то выбилось из плохо успевающих. Молва о педагогическом даре юного гимназиста пошла по городу. Часть заработанных денег мать откладывала на будущее.

Сохранился билет ученика 5‑го класса Воронежской классической гимназии Чаплыгина Сергея. Напротив графы «...Исправность в посещении уроков, приготовлении уроков, исполнении письменных работ» стоит: «Весьма аккуратно, обнаруживал постоянно величайшее старание и замечательную исправность». И далее: «...на уроках всегда был вполне внимателен, сознавал пользу учения, питает к нему необыкновенную любовь». На вопрос «Какое место занимает в классе, состоящем из 35 учеников» ответ вполне определенный: «первое».

Чаплыгина перевели в шестой класс с наградой первой степени. И так все годы учения в гимназии, которую закончил в мае 1886 года с золотой медалью. А уже 21 июля он подает прошение на имя ректора Московского университета с просьбой принять в число студентов первого курса физико-математического факультета для слушания лекций по отделу чистой математики.

В Москву Сережа вез двести рублей, заработанных уроками и сэкономленных матерью.

НЕЗАБВЕННЫЕ ИМЕНА

Много позже, в 1939 году, в письме профессору А. К. Тимирязеву Чаплыгин, уже известный ученый, академик, так описал свои впечатления о «святая святых» — Московском университете. «...Мне вспоминается давно прошедший август 1886 года: мои товарищи и я, молодые студенты университета, с чувством глубокого почтения к нашей alma mater только что вошли в ее стены. Над физико-математическим факультетом в те времена сияли имена Цингера, Бредихина, Тимирязева, Богданова, Марковникова, Жуковского и рядом с ними, отнюдь не затемняясь их блеском, было имя незабвенного Александра Григорьевича Столетова. Мы слышали о глубокой учености Александра Григорьевича, о его превосходных лекциях и о необычайной строгости его как экзаменатора. Об его требовательности ходили легенды, рассказывали о необычайных вопросах суворовского пошиба, которыми он будто бы любил озадачивать студентов, и т. п. И вот мы с огромным интересом вошли в замечательную недавно созданную под его руководством, физическую аудиторию; нас сразу захватило мастерское изложение профессора и очаровали превосходно поставленные эксперименты, изумительно точно и ясно проводившиеся несравненным помощником Столетова И. Ф. Усагиным. Аудитория всегда была полна; с неослабевающим интересом все отделы курса опытной физики, неизменно иллюстрировавшиеся блестящим экспериментом, прослушивались с начала до конца.

Что касается экзаменов, то ничего необычного они не представляли: профессор лишь неуклонно требовал ясного понимания главного содержания курса, правда, он выслушивал ответы, не задавая наводящих вопросов, если студент начинал путать, и не помогал выбраться из затруднений, если они происходили от непродуманности и невнимательного изучения предмета».

Память человеческая чаще всего как сито: пропускает мелкое, легкое и удерживает крупное, весомое. В памяти Чаплыгина словно бы не имелось ячеек, она не процеживала, а захватывала абсолютно все, происходившее с ним и вокруг него. Но, разумеется, одно вспоминалось по случаю, по какой-то причудливой ассоциации, другое проступало само по себе — ярко, выпукло.

Занятия, обед в дешевой университетской столовой и почти ежедневно — репетиторство, служившее, как и в гимназические годы, материальным подспорьем, воспринимались сплошной будничной чередой.

Усвоение учебного материала и в университете давалось Сергею с поразительной легкостью. В учебники он заглядывал лишь для того, чтобы зрительно сфотографировать текст. Дальнейшая аналитическая работа мозга выполнялась как бы самостоятельно. Куда больше учебников давали лекции. На факультете сосредоточились солидные научные силы: одиннадцать ординарных и шесть экстраординарных профессоров, двенадцать приват-доцентов. И почти все — имена, внушавшие трепетное уважение. Общение с ними и отложилось в памяти ощущением праздника.

Самым крупным и ярким было имя Столетова. Всегда подтянутый, ладный, энергичный, он властвовал в аудитории и физическом кабинете, покоряя молодежь, жадную к подлинным знаниям, не прощавшую малейшей фальши или общих расплывчатых рассуждений. Речь Александра Григорьевича лилась вольно и нестесненно. В ней не было повторов, неточных фразеологических построений. И в то же время его лекции служили примером того редчайшего сплава, когда и словам, и мыслям просторно. Чеканные формулировки в органическом соседстве с наглядными, почти что художественными образами захватывали слушателей, раскрывали перед ними непростой мир физики. Ясность, точность, логичность — как это отвечало строю мышления студента Чаплыгина!

Основатель школы русских физиков, краса и гордость русской науки, Столетов болезненно относился к тому, что его любимая наука имела в университете чрезвычайно слабую материальную базу.

— В старейшем русском университете под физикой — около ста десяти саженей в один этаж, вся коллекция теснится на тридцати квадратных саженях, — с горечью говаривал он. — Эта сотня квадратных саженей представляет притом чересполосицу — два участка, в двух разных домах, разделенных большими дворами и улицей: большое удобство для директора, живущего в верхнем этаже третьего дома! Есть, правда, аудитория, но она лишена солнечного света, почти лишена и дневного, имеет сто сорок мест — приблизительно для одной четверти наличного состава слушателей... Коллекция бедна, и нужны многие тысячи, чтобы ее пополнить и облагородить. Вот обстановка физических кафедр в нашей стране.

Огромного труда стоило Александру Григорьевичу создать первоклассную физическую лабораторию. Немало средств на ее оборудование взял он из собственного кармана, тем самым опровергнув ходячую легенду о скупости. Чаплыгин, как и другие студенты, с охотой посещал лабораторию, вел исследования, хотя быстро почувствовал: постановка физических опытов — не его стихия.

С нескрываемым восхищением следил Сергей за преданнейшим помощником Столетова, молодым, гренадерского роста человеком с окладистой бородой и огромными руками — Иваном Филипповичем Усагиным, творившим в лаборатории чудеса. Рассказывали, что юный Усагин начинал свой путь в лавке и уже тогда проявил склонность к науке. Оборудовав в каморке нечто вроде физического уголка, он экспериментирует, изобретает. По воле случая его талант замечают, и Усагин в конце концов попадает к Столетову. Здесь он раскрылся полностью. Так, Ивану Филипповичу удалось создать трансформатор, который потом использовали в осветительной сети Всероссийской промышленно-художественной выставки в Москве. За создание трансформатора Усагин был удостоен специального диплома. Он же смонтировал демонстрационную установку, благодаря которой лекции Столетова об электромагнитных волнах стали еще более наглядными и доступными.