Давид Фонкинос – Семья как семья (страница 9)

Вот, оказывается, какова главная мечта ее жизни – уйти во сне.

Скромность Рене была заметна и на фотографиях. Он всегда находился словно бы в стороне, улыбался неловко и не вполне искренне, точно чувствуя себя не в своей тарелке; не человек, а тень. Мадлен снова заговорила о любви Рене к работе. Он так любил метро. Он знал истории всех станций, и ничто не радовало его больше, чем увеличение протяженности линий. Решение продлить седьмую линию до Вильжюифа равнялось для него по масштабу высадке Армстронга на Луну. Мадлен считала, что причины этой чрезмерной любви к метро коренятся в его детстве. Она снова повторила, что ему приходилось прятаться в кино, причем много раз. То есть он жил в постоянном страхе, вынужденный где-то скрываться, ночевать в разных местах, носить этот кошмар в себе. Его мать в конце концов арестовали – на нее донес один из ее же соратников. Она погибла довольно скоро – должно быть, от пыток, но это лишь предположение, всей правды семья так и не узнала. Мадлен была убеждена, что из-за бездомного сумбурного детства Рене как раз и полюбил все прямолинейное. Идея несколько странная, но имеющая право на существование. С линии метро абсолютно невозможно свернуть. Вот она, суть целительного пути: он представляет собой противоядие от любых скитаний, любых преследований.

Вполне понятно, что Рене терпеть не мог всякие перемены. Жизнь покоилась на регулярных ритмах, текла по привычному руслу. Каждое лето они проводили отпуск в одном и том же месте – кемпинге в Виши. «Водолечение, знаете ли», – уточнила Мадлен, догадавшись, что для меня это название связано с коллаборационизмом. Меня удивило, что человек, потерявший мать во время войны, охотно ездит в эту часть страны. Чем дольше Мадлен говорила о муже и его неприязни к новизне, тем больше я недоумевал. Да уж, в обыденности и впрямь много романического. И кстати: жизнь большинства психически нездоровых людей разыгрывается как по нотам. Разумеется, я не стал делиться этими соображениями с Мадлен, ведь она явно радовалась тому, что я нахожу ее мужа достойным внимания. Как будто создаю ему посмертную славу.

Мадлен словно ушла в некую параллельную реальность, поглощенная уж не знаю какими пережитыми в прошлом эмоциями. Глядя мне прямо в глаза, она произнесла: «Рене был хорошим мужем и хорошим отцом, но того, кого я любила больше всех на свете, звали Ив. Я познакомилась с ним, когда мне было двадцать два, и потом целых три года мы были счастливы. И вдруг он меня бросил. Уехал в Америку. Вы не представляете, как я страдала. Это было самое тяжелое время в моей жизни…» Мадлен замолчала. Некоторые повествования заканчиваются внезапно – их, подобно удару гильотины, прерывает сильная эмоция. Я не знал, что ответить. Конечно, мне хотелось расспросить ее подробнее, узнать, почему так случилось, но я и сам был взволнован. Она говорила с таким глубоким чувством. И меня тронуло ее доверие. Она поделилась со мной, посторонним, болью, что столько лет сжимала ей сердце.

После долгого молчания я все-таки спросил: «С тех пор вы не пытались его разыскать?»

– Нет. И я его никогда больше не видела. Хотя один раз могла бы…

– Когда?

– Точно не помню. Девочкам было лет десять-двенадцать, что-то в этом роде. Мне пришло письмо на работу, в Дом Шанель. Не знаю уж, как он меня нашел, я ведь сменила фамилию.

– Он знал, чем примерно вы занимаетесь. Возможно, обзвонил все модные дома и всюду спрашивал Мадлен.

– Но тогда всех девушек звали Мадлен!

– Так или иначе, он искал и нашел вас. А потом? Что было потом?

– Ничего.

– Как так?

– Он написал, что приехал в Париж и был бы счастлив повидаться со мной. Вот и все, несколько строчек и название гостиницы. После стольких лет молчания. Но я не обрадовалась, а, наоборот, разозлилась на него за то, что он вдруг появился из ниоткуда. У меня была своя жизнь, работа, дочки. Я сумела выплыть. С его стороны было нехорошо так поступить. Я решила, что не пойду. И держалась… однако…

– Все-таки пошли?

– Да. Уж очень захотелось. И потом – нужно же мне было узнать, почему он вот так вот уехал. Я не понимала и от этого прямо с ума сходила. Ну и пошла в гостиницу…

– И?

– И ничего. Как раз тем утром он уехал. Вот и все. Судьба не захотела, чтобы мы встретились. Я была в таком смятении. Подумать только, мы могли бы увидеться!

– Ужасно! Он не оставил записки или хоть адреса?

– Нет. Раз я не пришла, он, наверно, решил, что и писать не стоит.

– И это все?

– Да.

– Вы больше не пытались его разыскать?

– А как?

– Не знаю. Через интернет. Через «Фейсбук». Как его фамилия?

– Грембер.

– Хотите, я попробую?

– Что?

– Найти его.

– …

Мадлен кивнула – значит, согласилась. Я открыл на телефоне «Фейсбук». С таким именем обнаружилось несколько человек, но только один выглядел как ровесник Мадлен. Едва ли можно было провести расследование быстрее. В наше время столько частных детективов лишилось работы; пора слежки миновала. Найденный мной человек жил в Лос-Анджелесе. Я спросил Мадлен, хочет ли она посмотреть фотографию, она снова кивнула, а потом без малейшего волнения заявила: «Это он». По-моему, она впала в состояние шока. И, не отрывая взгляда от предмета своей давней любви, добавила: «Он не изменился». Я бы не решился вставить ее фразу в роман. Но как же это прекрасно – сказать так о человеке, которого не видел почти шестьдесят лет. Сила чувства способна остановить время.

Я думал, что Мадлен захочет узнать о нем побольше, что было бы нетрудно. Но она, казалось, совсем обессилела. Я прекрасно понимал, что ей необходимо отдохнуть. Провожая меня, она опять сказала: «Спасибо». А я ведь не сделал ничего особенного. Просто набрал имя на телефоне. В последний момент она меня задержала: «Я знаю, что со мной бывает трудно, что иногда я плохо соображаю, но в одном я уверена: я хочу увидеть Ива. Хочу еще раз увидеть его перед смертью».

Я спускался по лестнице все медленнее и медленнее и в конце концов уселся на ступеньку. Меня ошеломили слова «перед смертью». Увидев фотографию, Мадлен решила, что должна совершить последний в ее жизни важнейший поступок. Пока мы разговаривали, я, сам того не желая, пробудил в ней это страстное желание. И конечно, что греха таить, я думал о своем романе. Что, если это и есть моя история? Она – и только она? Я уже представлял, как вместе с Мадлен лечу в Штаты, чтобы рассказать о прекрасном воссоединении после разлуки.

Все это напомнило мне репортаж, который я недавно видел. Кадры, обошедшие весь мир и неизменно вызывающие сильнейшие эмоции. Через семьдесят пять лет после высадки союзников в Нормандии некий американец встретился с женщиной, которую тогда любил. Осчастливленные этим безумным поворотом судьбы, они со слезами на глазах держались за руки. Время на своем пути преображает все, кроме любви. Вот что приходит в голову, когда смотришь на этих людей.

Я было отвлекся на сантименты, но тут мне в голову пришла одна мысль. Собственно, та же, что возникла после встречи с Валери. Словно бы один разговор эхом отзывался на другой. Обе женщины как будто старались придать сюжету остроты. В отношении Валери я, во всяком случае, в этом не сомневался. В последний момент, уже уходя, она обернулась, чтобы сообщить о расставании с мужем, – явно ради создания атмосферы тревожного предвкушения. Точно так же, как в конце каждой части телесериала показывают некое происшествие, вызывающее у зрителя непреодолимое желание узнать, что будет дальше. По-английски это называется cliffhanger, или «уцепившийся за скалу». Валери, сценаристка собственной жизни, ввела меня в состояние напряженного ожидания. И стало быть, не исключено, что то же самое почувствует мой читатель, если я сумею воссоздать эту историю.

И вот сегодня Мадлен повела себя похожим образом. Конечно, бессознательно, не ради удачного изложения. Вряд ли она вообще знала, что такое cliffhanger. И тем не менее в последней сцене содержались все его необходимые ингредиенты. Что будет дальше? Она хочет увидеть Ива. Я не сомневался, что должен принять участие в организации их встречи. Не надо забывать, что этот неожиданный поворот неразрывно связан именно со мной. Я оказался в роли психолога, с которым не договорились предварительно о сеансе. Сначала пациенту кажется, что рассказывать не о чем, но через три минуты он выдает все, что его беспокоит. Правда, здесь речь шла не о каком-либо отклонении, а о сокровище, спрятанном в глубине сердца. С одной стороны, Мадлен не слишком взволновалась, увидев фотографию Ива, с другой – явно обрадовалась, что может открыть мне свой секрет. Из уважения к Рене она никогда не говорила дочкам о первой любви. Теперь же благодаря моему роману она сможет написать свою историю.

Я немного прошелся по улице. Причем видя вокруг не жителей квартала, а литературных персонажей. Раньше я любил, усевшись на террасе кафе, выдумывать жизни прохожих, но сейчас решил покончить с фантазиями. Пожалуй, в моем романе чувствам уделяется слишком много внимания. Неопределенные планы Валери, воспоминания Мадлен – сплошные сердечные муки. Это несколько смущало, меня уже и так упрекали в том, что я избыточно много пишу о любви. Но, говоря откровенно, моей вины тут нет. Ясно же, что для каждого человека любовные переживания важнее всего.