Давид Эберсхоф – Девушка из Дании (страница 36)

- Человек на диаграмме представляет собой среднего взрослого мужчину, - пояснил профессор Болк. Руки нарисованного человека были разбросаны, а его гениталии висели, как виноград на лозе. Страница был смята и исписана карандашами.

- Как видите, - сказал профессор Болк, - мужской таз - это полость. Снаружи висят половые органы. В тазу нет ничего особенного, кроме линий кишечника, которые могут быть перегруппированы.

Герда заказала второй кофе и внезапно почувствовала желание купить блюдо с четвертинками апельсинов. Что-то заставило ее вспомнить о Пасадене.

- Мне любопытно узнать таз вашего мужа, - сказал профессор Болк. “Это странно“, - подумала Герда, но профессор Болк ей нравился, и она внимательно слушала его, когда он рассказывал ей о своей жизни. Он учился в Вене и Берлине, в госпитале Шарите, где был одним из немногих мужчин, когда-либо разрабатывавших специальности, относящиеся как к хирургии, так и к психологии. Во время войны он был молодым хирургом, ноги которого все еще росли и чей голос не упал до его окончательного тембра баса. В то время он ампутировал более пятисот конечностей, если считать все пальцы, которые он отрубил ради спасения рук, полуразрушенных гранатами. Болк работал в палатках, двери которых дрожали от ветра и взрывов бомб, принося в жертву ногу, но спасая человека. Каретами скорой помощи служили деревянные носилки для мужчин с раздутыми животами. Они доставляли полуживых солдат на операционный стол профессора Болка, еще мокрый от крови предыдущего пациента. Впервые Болк столкнулся с пациентом, превращенного в открытый моток кишок с середины тела. Болк не знал, что делать. Но человек умирал, а солдаты взирали на его голову и просили Болка о помощи. Газовые баки были почти пусты, и усыпить этого человека полностью не было возможности. Болк положил лист марли на лицо молодого человека и принялся за работу. Была зима, град забрасывал палатку; факелы метались а трупы были сложены, как дрова. Болк решил, что если он сможет разобраться в достаточном количестве кишечника - печень и почки были в порядке - то, может быть, мальчик выживет, хотя никогда больше не сможет ходить в туалет по-большому. Кровь просочилась в рукава Болка, и в течение часа он не поднимал марлю с лица юноши. Хотя парень был без сознания от боли, Болк знал, что ему не хочется увидеть предсмертную агонию на веках раненого. Он шил осторожно, не поднимая взгляд дальше сшиваемого участка. Когда Болк был мальчиком, он резал свиней, но внутри солдата не было ничего похожего на борова - теплого, скользкого и плотного.

      Когда ночь сгустила свои краски, а обстрел закончился, но морозный дождь пошел сильнее, Болк начал растягивать то, что осталось от солдатской кожи, поверх раны. Медсестра фройляйн Шеперс стояла окровавленном фартуке. Пациентку, которую она посещала, рвало собственными внутренностями, а затем сразу же умерла. Медсестра остановилась на полминуты, чтобы утереть лицо, а затем присоединилась к Болку. Вместе они растянули кожу солдата от его грудины до лоскутов, висящих над тазом. Фройляйн Шеперс соединила плоть вместе, поскольку Болк пропустил через солдата шнур, более толстый, чем шнурок, и натянул кожу так же крепко, как холщовые сиденья разваливающихся табуретов в палатке с дымоходом, служившей им столовой.

      Молодой человек прожил достаточно долго до того, как его погрузили в грузовик скорой помощи с полками для пациентов. Эти полки заставили Болка вспомнить грузовики для хлебобулочных изделий, доставлявших ежедневные буханки, которыми он обедал, будучи бедным студентом-медиком, преисполненным решимости стать таким врачом, каким восхищалась бы вся Германия.

- Пятьсот конечностей и пятьсот жизней, - подытожил профессор Болк в кафе на улице Сент-Антуан, - говорят, что я спас пятьсот жизней, хотя я не могу быть в этом уверен.

      Снаружи листья прилипли к верхней ступеньке входа в метро, ​​и люди поскальзывались на них, хотя всем удавалось поймать зеленый медный поручень как раз вовремя. Но Герда смотрела, ожидая, что кто-то их них все-таки упадет и поранит руку. Герда не хотела этого видеть, но знала, что это случится.

- Когда я смогу встретиться с вашим мужем? - спросил профессор Болк.

       Герда подумала об Эйнаре, стоявшем на ступеньках Королевской академии изящных искусств. Даже в том возрасте, - а ведь он был уже профессором, ради всего святого! - Эйнар был похож на мальчика в период полового созревания, как если бы они оба знали, что принимая утром душ, он поднимет руку и обнаружит в подмышках первую нить золотисто-коричневых волос. Герда знала, что он никогда не был “правильным”. Но теперь она задумалась, действительно ли это когда-либо имело значение. Возможно, ей следует послать профессора Болка в Дрезден одного, подумала она, играя ложкой в ​​своей кофейной чашке. Ей вдруг стало интересно, кого она больше любит - Эйнара или Тедди Кросса? Она сказала себе, что это не имеет значения, но не верила в это. Ей хотелось бы наконец решить этот вопрос и успокоиться с чувством удовлетворения, но она не могла. И тут она вспомнила Лили. Красивая косточка на вершине позвоночника; руки, которые она держала так, будто собиралась опустить их на клавиши фортепиано; ее шепчущий голос, похожий на ветерок, плывущий сквозь бумажные лепестки исландских маков, заполнявших зимой грядки Пасадены; ее белые лодыжки, скрещенные и спокойные. Кого же она любила больше? - думала Герда. Профессор Болк прочистил горло, поднял подбородок и сказал уверенным тоном:

- Итак, увидимся с Лили в Дрездене.

***

      Но Герда не могла отвести Эйнара в Дрезден. По крайней мере, пока. На то было много причин, в том числе частная выставка ее последних картин, каждая из которых изображала сцены с Лили. Лили лежит на столе с закрытыми глазами, скрестив руки на животе, словно мертвая. Картины - маленькие, размером со словарь, - висели в паркетном фойе графини, которая жила далеко не только от лучшего ателье в Париже, но и от лучшего аптекаря, который знал все о грязевых масках Нормандии и женских полосканиях, смешанных с соком лайма и чистым пасаденским экстрактом “Pure”, который Герда дала ему в обмен на косметические средства, такие как “Derma”, которые Лили требовала все больше и больше.

      Картины - их было всего восемь штук, - были выставлены для людей, чьи шоферы ждали в лимузинах с открытыми дверями и панелями из орехового дерева, отражавшими раннее осеннее солнце, на улице внизу. Ханс устроил шоу, о котором рассказал не одному редактору газет, а первому из корреспондентов было необходимо обязательно осмотреть картины la rentrée*. На лацкане его костюма сидела опаловая булавка. Ханс сжал руку Герды, когда картины в обрезанных литых рамках, забитых вековой краской, снимали со стен фойе графини. Не смотря на непрерывное накопление своего состояния в главном отделении Банка Дании, глаза Герды остекленели, когда она наблюдала, как открываются кожаные чехлы чековых книжек, а ручки царапают копировальную бумагу.

      Выставка была первой причиной, по которой Герда не могла сразу же отвезти Эйнара в Дрезден.

      Второй причиной был Карлайл, планировавший остаться в Париже на Рождество. Герда знала, что Карлайл был похож на нее по крайней мере в одном - своей импульсивностью и желанием взяться за дело с навязчивой необходимостью найти решение.

Герда никогда не рисовала так много. Теперь она могла признать, что многие ее картины, особенно в первые годы ее жизни в Дании, никогда не были хорошими. О, если бы она могла вернуться в Копенгаген самой черной ночью и вытащить из стен всех этих офисов по Вестерброгаду и Нёрре Фаримагсгаде те грязные официальные картины, которые она произвела, когда была такой молодой и неуверенной в том, чего хотела или могла бы добиться! Она подумала о серьезном портрете г-на Глюкштадта, финансиста Восточно-Азиатской компании и Копенгагенской свободной гавани. В том портрете она применила чистую серебряную краску, чтобы нарисовать шапку его волос, а его сжимавшая перо правая рука была не более чем квадратом, расплывчатым блоком плотной краски.

Герда знала, что она и Карлайл разделяют одну и ту же потребность продолжать работать. Внутри них почти одинаково реяло желание достижений. Однажды Карлайл вернулся в коттедж с новостями, которые заставили Герду положить кисть в чашку скипидара и сесть на кушетку.

- Эйнар и я встречались с некоторыми врачами, - начал он.

Поездка в кабриолете придала Карлайлу некоторую свежесть, и его лицо стало еще красивее, чем помнила Герда. Закрыв глаза, она слушала плоский и точный голос своего брата, и ей казалось, что она слушает запись самой себя.

      Карлайл описал посещения врачей, их тщетность и унижение, которое пережил Эйнар.

- Он может вынести больше, чем большинство мужчин, - сказал Карлайл, и Герда подумала про себя: “Да, я это уже знаю”.

- Но есть один доктор, - продолжил Карлайл, - доктор Бусон. Он думает, что сможет помочь Эйнару. Он уже встречался с этим раньше. С людьми, которые думают, что они ... - тут голос Карлайла дрогнул, - которые считают, чтов них живет несколько личностей.