Дава Собел – Стеклянный небосвод: Как женщины Гарвардской обсерватории измерили звезды (страница 48)
Благодарный Шепли добился для мисс Фейрфилд гранта в размере $500 от Гулдовского фонда Национальной академии наук. «Предлагаю вам наконец приступить к трате этих средств, – советовал он ей 23 ноября 1925 года. – Я хотел бы порекомендовать вам потратить их достаточно быстро и эффективно, так как убежден, что при некотором содействии отсюда и результативности, достигнутой на средства Гулдовского фонда, Колледж Смит через годик поддержит это исследование». Мисс Фейрфилд сопоставляла спектры и собственное движение гигантов и карликов дрейперовского класса
Естественно, Шепли стремился распространить свою аспирантскую программу по астрономии, наряду с женщинами, и на мужчин. Поначалу, располагая только стипендией Пикеринга, он мог разве что перенаправлять достойных соискателей мужского пола по другим адресам. Положение изменилось в 1926 году благодаря великодушию главы Инспекционного комитета Джорджа Агассиса. Новая стипендия Агассиса позволила принять Фрэнка Хогга из Торонтского университета в качестве первого аспиранта по астрономии в Гарварде (а не в Рэдклиффе). Одновременно с мистером Хоггом прибыла новая стипендиатка Пикеринга – Хелен Сойер из Колледжа Маунт-Холиок. Вскоре стало заметно, что мистер Хогг, анализировавший спектры комет, и мисс Сойер, занимавшаяся звездными скоплениями, питают друг к другу не только научный интерес. Их ухаживания опровергли шутку, давно гулявшую в обсерватории: «Чем Кирпичный корпус похож на небеса? Тем, что там никогда не женятся и не выходят замуж».
После трех попыток спасти арекипский проект, перебираясь на время пасмурного сезона в Чили, Джон и Дороти Параскевопулосы согласились на новую гарвардскую миссию. Неустанные хлопоты Шепли от имени обсерватории принесли ему $200 000 от Международного совета по образованию при Рокфеллеровском фонде и столько же от внутриуниверситетских источников. Этого было достаточно, чтобы наконец перенести Бойденовский филиал из Перу в Южную Африку. В ноябре 1926 года Парасы принялись паковать оборудование перед отъездом на восток. В Блумфонтейне они собирались использовать в качестве главного телескопа «Брюс» до замены его на более мощный и современный. Изготовлением 60-дюймового (1,5 м) рефлектора, которому предстояло стать самым большим в Южном полушарии, уже занималась в Питтсбурге компания J. W. Fecker.
Пикеринг уже покупал 60-дюймовый рефлектор в 1904 году, надеясь усовершенствовать свою программу визуальной фотометрии. Однако тот телескоп, сконструированный британским астрономом Эндрю Энсли Коммоном, работал плохо, и Пикеринг после нескольких лет возни с ним отказался от него. Шепли разобрал эту древность и вынул одно из стеклянных зеркал, чтобы дать ему новую жизнь в новом 60-дюймовом.
Перенос и расширение южных исследований представлялись самым выдающимся материальным достижением обсерватории за 30 лет. Дистанционное руководство этим проектом высасывало силы из Шепли, но не отрывало его от других видов деятельности. Вместе с мисс Сойер, теперешней стипендиаткой Пикеринга, он разрабатывал схему классификации более сотни шаровых скоплений в окрестностях Млечного Пути. С мисс Эймс он высматривал объекты за пределами этих окрестностей, обращаясь к более далеким спиралям, уже признанным внешними галактиками – островными вселенными за пределами Млечного Пути, и составлял их перепись. Кроме того, Шепли принимал иностранных гостей, которых влекло в Гарвард собрание фотопластинок: едва успев попрощаться с Эйнаром Герцшпрунгом, прожившим у него семь месяцев в 1926–1927 годах, он уже встречал нового гостя – Бориса Герасимовича из России. Одновременно, как представитель обсерватории и ответственный за поиски финансирования, Шепли постоянно выступал с публичными докладами и вел серию популярных радиопередач, тексты которых потом собирал и редактировал для публикации – и все это одновременно с работой над собственной книгой о звездных скоплениях в серии «Гарвардские монографии».
Видя, что директор вот-вот надорвется, Джордж Агассис забеспокоился. «Вы – та самая редкая птица, нужный человек на нужном месте, – напоминал Агассис беспокойному директору 20 мая 1927 года. – Не загоните себя. Помните, что "тише едешь, дальше будешь", незачем втискивать в один день больше дел, чем туда влезет. Делегируйте полномочия, а если это невозможно, снижайте объемы. Вам нельзя сгореть на работе, вы слишком ценный человек». Шепли обещал к концу лета устроить семейный отпуск.
В июле Парасы добрались до Оранжевой республики Южно-Африканского Союза и выбрали место для новой постоянной обсерватории в Масельспорте, в двух десятках километров от Блумфонтейна. Высота приземистого холма, так называемого инзельберга, на котором они обосновались, составляла около 1400 м, вдвое ниже андского пика. Но видимость – а это главное – была лучше, чем в Арекипе. Бойденовская станция, зародившаяся на Маунт-Гарварде, теперь царила на Гарвард-инзельберге. Город Блумфонтейн принял новый научный центр с распахнутыми объятьями – за государственный счет в Масельспорт провели водопровод, электричество и телефонную линию. Через несколько недель Парасы смогли возобновить свои наблюдения за небом южных широт.
Подводя главные итоги года в сентябрьском отчете президенту Гарварда Лоуэллу, Шепли перечислил более 40 выполнявшихся проектов, не пытаясь избежать в их описании астрономической терминологии. Он не стал перечислять публикации обсерватории за последние 12 месяцев, поскольку их было слишком много и полная библиография оказалось бы чересчур длинной. Вскоре после подачи отчета директор и первая леди обсерватории объявили о рождении 11 октября 1927 года своего пятого ребенка, Карла Бетца Шепли.
В ноябре Лидия Хинчман, основательница и меценат Нантакетского общества Марии Митчелл, выделила еще одну специальную стипендию для женщин в Гарвардской обсерватории. «Подарок пришелся кстати, – отметил Шепли в своей благодарственной записке. – За день до его получения мисс Хелен Сойер, одна из рэдклиффских магистранток у нас в обсерватории, обсуждала со мной возможность продолжить учебу, чтобы получить докторскую степень по астрономии». Мисс Сойер, которая при поступлении в Маунт-Холиок выбрала химию, на третьем курсе переключилась на астрономию под влиянием профессора Энн Сьюэлл Янг. В особенности подействовало на нее одно событие: «Ради наблюдения полного солнечного затмения 24 января 1925 года мисс Янг сумела забронировать специальный поезд, чтобы отвезти весь колледж на поле для гольфа в Коннектикуте, где проходила полоса полного покрытия. Великолепие этого зрелища связало меня с астрономией на всю оставшуюся жизнь, хотя я чуть не отморозила ноги, пока мы стояли почти по колено в снегу».
Еще в Маунт-Холиок у мисс Сойер появилось «особое пристрастие к шаровым скоплениям – моим любимым небесным объектам». В Гарварде она работала со всемирно признанным специалистом по этим объектам и даже записывала свои наблюдения в один журнал с Шепли. Мисс Сойер была рада познакомиться и с Солоном Бейли, первопроходцем по части скоплений, погрузиться в изучение тех самых снимков, которые он сделал через телескоп «Брюс» в Перу. На основании этих и других снимков она помогла Шепли разделить звездные конгломераты на несколько подклассов по концентрации звезд в их центрах. Различия указывали на разные эволюционные стадии развития скоплений. Под руководством Шепли мисс Сойер также уточнила видимые фотографические величины всех скоплений, стремясь подтвердить расстояние до каждого.
В июне 1928 года мисс Сойер готовилась к получению магистерской степени в Колледже Рэдклифф, а мистер Хогг – в Гарварде. Оба искали еще более высокого академического признания, и не только его. Фрэнк предполагал закончить аспирантуру за год, но Хелен требовалось как минимум два года, а то и три. В Колледже Рэдклифф настаивали, чтобы она освоила немецкий язык, к тому же Маунт-Холиок дал ей недостаточную подготовку по математике и атомной физике. По правде говоря, впервые оказавшись в Гарварде на коллоквиуме, где мисс Пейн делала доклад «Продолжительность жизни возбужденного атома водорода», она приняла такое название за шутку.
Мисс Пейн превратилась из стажера в полноправного астронома в 1927 году и получила от обсерватории жалованье $175 в месяц. В ее новые обязанности входило редактирование всех внутренних публикаций – «Анналов», бюллетеней, информационных писем и монографий. Она занималась этим с удовольствием и по-настоящему любила «суматоху университетского издательства, вид и запах свежих оттисков, вычитывание гранок, мастерство верстки». Она также строила графики для других авторов, а в случае с иностранными авторами правила статьи, если было необходимо улучшить их английский.