Даша Завьялова – Личное дело господина Мурао (страница 3)

– Соболезную.

– Ничего. Это было давно, и, стыдно признаться, я их не очень-то помню. В Праге они вели светскую жизнь – то их вообще не бывало дома, то они терялись среди многочисленных гостей, русских эмигрантов. Я так мало общалась с родителями, что первые мои слова были на идише: моя гувернантка, еврейка, не говорила на чистом немецком. На самом деле я боюсь открыто рассказывать обо всем этом, понимаете? Слишком много всего во мне намешано. Не время сейчас быть… мной.

Те две недели в Маньчжурии я помню не очень хорошо – только ту ночь, когда за мной приехал дядя. Отец разбудил меня и попросил собраться как можно тише, чтобы не проснулась мать. Наверное, не хотел лишних слез, хотя разразился такой ливень, что нельзя было и переговариваться шепотом, а сборов-то подавно не было слышно. Потом мы ехали через весь Харбин до железнодорожной станции, где отец передал меня дяде – и больше уж я никогда не видела родителей.

Мы подходили к нашему с тетей дому, и я замедлила шаг у калитки.

– Через трое суток, поздней ночью, мы прибыли в Редзюн[15] – и там я впервые увидела море. Черное. Тревожное. Звенящее корабельными цепями.

– И вот вы здесь, – закончил за меня Мурао.

– Да, и вот я здесь. Теперь вы понимаете, почему я стараюсь как можно меньше бросаться в глаза, ношу традиционное платье и представляюсь Эмико, а не Эмилией. Я считаю, мне очень повезло, что меня взяли на работу в такое место, где, казалось бы, должны работать люди, для которых японская история и японский язык – родные.

Мурао согласился:

– Десять лет назад это было бы невозможно. Но сейчас такие сотрудники, как вы, показывают господам из Соединенных Штатов, что национализм побежден.

– Вы хотите сказать, что после снятия оккупации меня уволят?

Раньше я не думала об этом, и такая мысль меня встревожила. А ведь Мурао прав: может быть, есть какие-то негласные правила, по которым каждое предприятие обязано принять на работу сколько-то гайкокудзинов[16]? Тетю в городе знали и уважали, а про меня говорили, что я «дочь ее племянника от какой-то немки». О том, что у обоих моих родителей была русская кровь, никто не знал. Но если узнают? Чем это обернется для меня после того, как отсюда уйдут люди с Запада?

– Нет-нет, я не это имел в виду. Не волнуйтесь, Эмико. Если будут какие-то проблемы, мы с вами что-нибудь придумаем. – Господин Мурао улыбнулся и едва заметно поклонился. – На этом попрощаюсь с вами: мне нужно идти.

– До свидания, господин Мурао. Спасибо, что проводили.

Мне не понравились слова о том, что мы что-то придумаем: получается, теперь между нами возникли какие-то договоренности на неясных условиях. Я стояла у калитки, глядя, как писатель удаляется, готовая немедленно скрыться, если он обернется.

Но он не обернулся.

Глава вторая

Бесшумно открылась дверь дома, и во двор вышла тетя Кеико.

– Кто это тебя провожал?

– Это господин Мурао, писатель. Ты, кажется, не читала его книг, но наверняка слышала. Он автор «Секретов бамбуковой рощи» и «Писем из Киото». Ведет у нас книжный клуб.

– Да, что-то припоминаю.

Я не особенно боялась, что тетя начнет выговаривать мне за компанию малознакомого мужчины. Во-первых, это все-таки был уважаемый человек, местная знаменитость. Во-вторых, молодость тети Кеико пришлась на эпоху Тайсе, когда девушки вели себя даже смелее, чем сейчас, – и в свои семьдесят два она сохранила свободные взгляды на отношения. А в-третьих, и это главное, она помнила: в раннем детстве я воспитывалась в Европе, среди других нравов, и с этим было уже ничего не поделать.

Но тете, видимо, все-таки было любопытно, отчего это писатель мной заинтересовался, и она спросила:

– А почему он тебя провожал? Ты ведь ушла с Кадзуро, а он прибежал один. Минут десять назад.

– Разве он уже дома?

Тетя сделала несколько шагов в сторону, чтобы кисти глицинии не загораживали ей вид на двор семейства Накадзима, заглянула за забор и кивнула:

– Да, вон он – возится с велосипедом.

– Мы встречались втроем, обсуждали одну историю. Я тебе потом расскажу, хорошо? Мне надо поговорить с Кадзуро.

Тетя улыбнулась и подняла руку, показывая, что немедленно удаляется. Я подошла к заборчику.

– Кадзуро! Я здесь.

Он обернулся и встал.

– Разве ты не хотел куда-то зайти?

Кадзуро закусил травинку, облокотился на забор и посмотрел мне в глаза.

– Нет, и не собирался. Просто решил дать тебе возможность пообщаться с Мурао наедине.

– Не придумывай ничего, пожалуйста. Я ему наверняка не интересна в этом смысле, да и не очень это все прилично. Особенно после того, что мы от него услышали.

Кадзуро заулыбался.

Пожалуй, теперь стоило бы рассказать немного и о нем. Посмотрев на него непредвзято, стоило признать, что он был несимпатичным, болезненно худым, невысоким пареньком с неровными зубами и длинными, тонкими пальцами. На левой кисти средний и безымянный слегка загибались внутрь. А еще Кадзуро плохо видел и носил большие круглые очки. Если в детстве над ним и не смеялись, то, пожалуй, только благодаря тому, что его отец был влиятельным человеком. Накадзима Гандзиро до конца войны занимал высокий пост в дзайбацу[17] Мицуи: в филиале Киото он отвечал за работу с поставщиками. И, самое важное, он был главой соседской общины, то есть мог сделать так, что человека лишили бы продуктовых карточек или даже арестовали. Надо ли говорить, что с ним и его семьей обращались крайне почтительно?

Но, хотя дети и побаивались насмехаться над сыном господина Накадзимы, никакая сила не могла заставить их дружить с ним. Кадзуро уже в детстве отличался от других не только внешностью, но и характером: он был неуживчивым, конфликтным, острым на язык и в какой-то степени жестоким ребенком. Когда я впервые после переезда показалась на улице, Кадзуро забавы ради запустил в меня камнем – и немедленно получил сдачи. В отличие от других детей, я не знала, что этого мальчика нельзя обижать. Впрочем, ничего страшного не случилось: госпожа Ханако, его мать, все видела, и досталось тогда именно ему. После этого мы и подружились – он, некрасивый и грубый, и я, чужая здесь, почти не говорящая по-японски. А во время войны, когда других детей отправляли на заводы прямо со школьных скамей, нам наняли домашнего учителя. Господину Накадзиме укрывательство сына, конечно, сошло с рук, а уж на меня эта милость распространилась как на единственного друга Кадзуро.

Правда, вынужденная дружба со временем переросла в искреннюю симпатию, прежде всего потому, что наши интересы были схожи. Оба мы любили тайны, головоломки, криминальные истории и набирающий силу детективный жанр.

– И это мне-то говорят, – Кадзуро поднял палец, – что я психически нездоров. А вот госпожа Арисима, услышав об ужасном преступлении против такой же юной девушки, как она сама, уже нашла оправдание мужчине, который его совершил. Ты ведь думаешь, что он же раскаивается, правда?

От Кадзуро ничего не скроешь.

– Да. Но, согласись, тогда, в молодости, он мог смотреть на эту ситуацию иначе. После этого он прожил целую жизнь, прошел войну, долгие отношения…

– Мы не знаем, как он вел себя на войне. Там, знаешь ли, люди делают ужасные вещи, и не все они героические. И мы не знаем ничего про те отношения. Ты ведь имеешь в виду ту женщину с Хоккайдо, которую он упомянул, правда? Может быть, он делал с ней то же самое каждый день. Может быть…

Я перебила его:

– Прекрати, пожалуйста, я поняла. Лучше скажи, что ты думаешь о нашем разговоре.

– Думаю, что он врет.

– Насчет чего?

– Как минимум насчет того, что это было какое-то не совсем настоящее преступление, а вроде бы как недопонимание – и даже почти согласие с ее стороны. Тебе не кажется, что любой на его месте начал бы так говорить? А может, врет и насчет того, как эта девица головой ударилась. Ведь теперь этого не проверишь… – Кадзуро помолчал и добавил: – И еще, как мне кажется, он сам не очень-то заинтересован в этом расследовании. Хочет, чтобы ты все за него сделала.

– Я?

– Ты. Тебе он нравится, и ты будешь тащить это расследование, как локомотив. Ну а я, – Кадзуро приложил указательный палец ко лбу, – я умный, и буду тебе во всем помогать, потому что всякие загадки мне и правда любопытны. А ты, по его расчету, не будешь давать мне лениться.

– Ты, Кадзуро, и правда очень умен. А еще ленив и груб.

– Спасибо! И раз ты признаешь меня таким умным, – сказал Кадзуро, – я тебе предложу подумать над другими мотивами убийства.

– Что ты! Разве могут быть такие совпадения? Ведь та женщина была раздета и уложена на пол душевой так же, как тогда лежала Наоко.

– У страха глаза велики, а еще с тех пор прошло восемнадцать лет. Может, и служанка его не совсем раздета была, и не совсем так лежала, а ему от страха показалось, что все это связано.

Он выплюнул травинку и стал ходить туда-сюда вдоль забора, рассуждая вслух:

– Скажем, старуха мыла душевую. В юката[18] ей было жарко и неудобно, и она, пользуясь тем, что никого нет, сняла ее на время уборки. А в это время в дом проник вор, столкнулся с ней и убил как свидетеля. Вот и получилось, что женщина была раздета и лежала в душевой. И эта Наоко вообще ни при чем. Может, ее самой уже в живых давно нет, или она давно забыла про этот случай.

– Мурао понял бы, если бы из дома что-то пропало.