Даша Почекуева – Квартира (страница 17)
— Кто, например, не смог? Ты?
— Не хами.
— Я серьезно. Вот ты уехал из Ленинграда. И чего, счастлив?
С тем же успехом Ванька мог взять кирпич и от души шмякнуть отца по физиономии.
— Если бы не уехал, тебя бы вообще не было.
— Это понятно, — согласился Ванька. — Но раз ты сюда приехал по доброй воле, значит, и здесь не так плохо? А там было хуже?
— Мой случай совершенно не имеет отношения к твоему.
— Если твой опыт не считается, то почему ты решил, что разбираешься в таком деле? — допытывался Ванька. — Ты вот говоришь, что в Ленинграде куча возможностей. Если так, то зачем ты оттуда уехал?
— Ну хорошо, — согласился Фролов, охваченный прорывающимся гневом. — Можно в Свердловск — там, говорят, тоже неплохо…
— А если я останусь здесь?
— Мы уже обсуждали это. Не останешься.
— Но почему?! Если ты так хочешь уехать — так соберись и едь, при чем тут я?
— Ваня! — рявкнул Фролов. — Я твой отец, ты живешь в моем доме. И пока это так, я решаю, что для тебя лучше. Нельзя всю жизнь — вот так, по течению!.. Тебе же скоро восемнадцать! Пора бы подумать, как строить жизнь.
— Уже подумал, хочу подать документы на радиотехнику.
— Из-за этих чертовых транзисторов? Большое дело — всю жизнь телевизоры ремонтировать.
— А мне вот нравится.
— Ладно! Нравится ему! Ну прекрасно!
— Пап, ты чего орешь?
— Я ору?! Я? Хочешь остаться в этой глуши — ради бога, протирай штаны на этой своей технике. Только не приходи ко мне через двадцать лет со словами, что жизнь прошла зря. Ты меня понял?
Разозлившись, он вскочил, взял с полки пачку сигарет и вышел в коридор общежития. Когда он вернулся, Ваньки уже не было: тот забрал гитару и ушел гулять — не то с Оксаной, не то еще с кем-то. За окном стемнело, и по телевизору началась программа «Время». Лена стояла у окна и смотрела на улицу. Где-то там в синих сумерках вспыхивали и гасли чужие окна, во дворе желтым светом моргал высокий фонарь.
— Зачем тебе это все? — спросила Лена.
— Зачем? — переспросил Фролов.
— Здесь его дом. Его семья и друзья.
— Ёлки-палки, парню семнадцать лет, а ты никак не можешь оторвать его от юбки.
Лена, не оборачиваясь, пожала плечами. На мужа она не смотрела.
— Вова, я хочу подвести тебя к мысли, что было бы неплохо помогать ему, а не устраивать проверку на прочность. У него такой возраст… мы либо его поддержим, либо станем ему врагами. Я выбираю поддержку.
— Ну разумеется. Пусть он тратит свою жизнь на всякие глупости, зато ты останешься хорошей в его глазах.
— Значит, вот как?
— Без обид, но…
— Ты бы посмотрел на себя, а? Мы не для того заводили сына, чтобы…
— Мы? — переспросил Фролов. — Да ты-то вообще его не хотела.
Лена ошеломленно замолчала. Фролов набычился и скрестил руки на груди.
— И чего ты от меня хочешь? Чтобы я сказал: да, Ванюша, иди и порти себе жизнь? Уж прости, я его отец, и я имею право защищать своего ребенка от всяких глупостей. А это самая настоящая глупость.
— Господи! Вова! Ты хоть представляешь, как это его обижает? Все, что придумал ты, хорошо и правильно, а все, что нравится ему, глупость и детский сад!
— Так ты определись, чего хочешь: чтобы он не обижался или чтобы у него жизнь хорошо сложилась?
— Ой, все, с меня хватит.
Все опять скатывалось в какую-то ссору, вязкую и безвыходную. Фролова потрясало, как жена не понимает простых вещей: что ребенок остается ребенком, даже если выглядит почти как взрослый, и если у него еще не хватает ума и опыта сделать верный выбор, к выбору нужно подтолкнуть. На то и нужны родители.
С ноткой злорадства, совершенно ему несвойственного, Фролов даже подумал, что эта узость Лениного мышления вызвана ее же нерешительностью в прошлом. Она так и не согласилась уехать в Ленинград, хотя шансы были, так и выбрала жизнь в этом непримечательном городе рядом с властной матерью и без особых успехов.
Может, придерживая Ваню рядом, она таким образом пыталась оправдать собственный выбор. Фролов не хотел с ней спорить, но был обязан выступить против — если не ради собственной правоты, так ради сына.
— Иванова? — переспросила Танечка, затягиваясь сигаретой. — Тамара Сергевна? Да, она уехала на вахту в Нижневартовск. У нее муж крановщик, здоровенный такой, ростом под два метра, мы с девчонками его видели как-то раз. Говорят, хороший мужик, когда не пьет. Зато как выпьет — ой, мама дорогая.
— Вы уверены?
— А как же. Я сама помогала Тамаре составлять характеристику для партсобрания. Его там круто чихвостили за то, что он попал в вытрезвитель.
— Да нет, — нетерпеливо возразил Фролов. — Я не об этом. Вы уверены, что Иванова уехала в Нижневартовск?
— Не верите — спросите у кадровиков.
В отделе кадров кипела жизнь. Секретарша после недолгих уговоров согласилась покопаться в бумагах. Среди бесчисленных папок, перевязанных тесемками, быстро нашлась нужная на букву «И». В ней было восемь Ивановых, но ни одной с инициалами «Т. С.». Фролов попросил посмотреть дела уволенных сотрудников, и гипотеза подтвердилась: Иванова Тамара Сергеевна тысяча девятьсот сорок второго года рождения в июне написала заявление по собственному желанию.
Фролов поблагодарил секретаршу, вышел в коридор и тут же столкнулся с Егоровым.
— А, Вовка! А я как раз хотел тебя на перекур позвать. Ты что тут делаешь?
— Тебя ищу, — солгал Фролов.
— Чуть не разминулись. Пошли покурим. Я как раз хотел спросить, что там у вас.
В курилке Фролов меланхолично уставился в окно. Егоров впился в него любопытным взглядом.
— Ну, рассказывай. Поговорил с Ленкой? Что говорит?
— Насчет чего?
— Насчет любовника, конечно.
Ах да, любовник. История с Сеней вылетела у Фролова из головы.
— Ничего.
— Так уж прямо ничего?
— Ну, раскаивается, — снова солгал Фролов. — Но она гордая, ты же знаешь.
— Гордая — это еще мягко сказано, — фыркнул Егоров. — Уже решил, что будешь делать?
Фролов перевел взгляд на Егорова.
— А что надо?
— Во дает. Ему жена изменяет, а он ни бе ни ме.
— Но ведь и правда. — Фролов не заметил, как сбился с вежливого тона на резкий. — Скажи, раз такой умный.
Егоров пристальнее всмотрелся в лицо Фролова с едва скрываемым удовольствием: задел, задел за живое.
— Я бы на твоем месте нашел этого Семена и душу из него вытряс. Чтоб неповадно было к чужим женам шары катить.
— И дальше что?