Даша Пахтусова – Можно всё (страница 55)

Мне было страшно, но я старалась думать о позитивном. Например, о том, что я «выбила себе вписку» в самом центре Москвы на две недели. В тот самый момент, когда мне показали палату, мой друг Роб прислал мне фото автора песен Grateful Dead. Его звали Джон Перри Барлоу. С такой же больничной койки он слал мне знак мира и улыбался. Они меня ждали. Пришлось просто так пролежать там неделю, чтобы очередь на операцию дошла до меня. Ввиду того, что на глазные операции попадают обычно люди в возрасте, мне досталась палата с одними старушками. Кажется, Господь проверял меня на уровень «дзена»…

Заметка в дневнике:

15 августа 2015

Краткая сводка о том, что такое лежать с пятью старушками в одной палате.

Темы для обсуждения за день:

– Кобзон.

– Внуки Пугачевой.

– Кто недавно умер и как.

– Что об этом сказали.

– Как бы все было, если бы…

– «Вот не рожала бы Фриске».

– «А моя сноха», «а моя золовка» и остальные непонятные определения родства.

– Кто кого бросил.

– Чей сын снаркоманился, а чей сидел.

– «А я ему: думаешь, ты у меня на стороне трахаться будешь?! Да за мной офицеры табуном ходят!»

– Мужики из соседней палаты.

– Рассада, грядки.

– Цены в «Дикс» (именно так они называют «Дикси»).

– Стас Михайлов и седина.

– Какие у кого лекарства.

– Кто дольше колется от сахарного диабета.

– Кто шалава, кто мудак из родственников и соседей (я не знала, что старухи так матерятся. Поблагодарила Бога, что у меня бабушка воспитанная).

– Какие у кого были любовники 50 лет назад («И вот достает он, значит, свой агрегат…»).

– История ни о чем в стиле «я ехала на электричке, приехала, села обедать».

По сути, им явно все равно, что рассказывать. Одна говорит, другие поддакивают. И кажется, что каждая на самом деле говорит сама с собой. Главное, не затыкаться.

Это дело звучит на всю палату криком, потому что они глухие и не понимают, что такое тихо говорить.

Примерно в 21.40 они затыкаются на 10 минут, а затем начинают храпеть как красноармейский полк, аж кровать вибрирует от этого храпа. И каждый раз ты надеешься, что сейчас он закончится, но нет. Одна булькает, как бульбулятор, другая громко пыхтит, как будто удивляясь – «Пффф, пффф», третья издает звук маленькой рычащей шавки, периодически кто-нибудь из них придает отдельный шарм этой симфонии, используя другое отверстие.

Я лежу сейчас в двух наушниках, и хера с два это помогает.

А в 6 утра, когда я наконец более-менее усну, они, бодрые и веселые, вскочат обратно на свои койки-жердочки и начнут с новой силой кудахтать на те же самые темы по списку, только «шафл» включат. И болт они клали на любые просьбы помолчать. Болт они клали на то, что у тебя голова трещит и что ты после операции лежишь, охреневаешь.

Я хожу по коридору и начинаю пропитываться состраданием и уважением к Раскольникову. Видно, это единственный способ.

Я убью их… Я убью их, нахрен…

После операции я еще приличное время восстанавливалась. Мой левый глаз был похож на поле битвы. Скажем так: вся белая часть глаза была бордово-красной, на фоне чего зрачок казался невероятно голубым. И несмотря на то, что я не просила о помощи, Антон приходил ко мне несколько раз по своей инициативе, привозя огромные пакеты с едой и всем, что нужно. Ната заставила палату цветами и открытками, и только мой друг Лис, как всегда, оставался невозмутим. Мы вышли прогуляться на улицу. Я была с повязкой на глазу, как пират, и держалась за него, чтобы не свалиться. Голова по-прежнему трещала, и я не полностью отошла от действия анестезии. К тому же, когда один твой глаз не может двигаться, вторым шевелить тоже тяжело, и я пыталась его не поднимать выше уровня тапочек.

– Ну что, я теперь могу официально говорить, что все косоглазые девушки – суки?

Единственная девчонка в его жизни, которая разбила ему сердце, прежде чем он мог успеть разбить ее, была с косоглазием.

– Похоже на то… Представляешь, возможно, теперь я даже смогу смотреть людям в лицо без того, чтобы они оглядывались за свое плечо и переспрашивали, с кем я вообще разговариваю.

Это были самые позорные моменты в моей жизни. Довольно часто люди, не знающие меня, не понимали, что я смотрю на них, потому что мои глаза, словно глаза хамелеона, глядели в двух разных направлениях.

Спустя неделю папа забрал меня из больницы и сразу увез на дачу. И вот, когда мы свернули с главной дороги на проселочную, он остановился, и я приподняла повязку. Передо мной была огромная полная луна. «Лишь одна на всех». Впервые за всю свою жизнь я смотрела на нее двумя глазами ровно и видела ее очертания совершенно четко, без двоения в глазах. Это было настоящее чудо. Теперь мне было не стыдно снимать себя на камеру и смотреть людям в глаза.

Знаю, что сложно ценить то, что мы и так имеем изо дня в день…

Но запомни, дружище: если у тебя нет проблем со здоровьем – у тебя нет проблем.

Глава 6

Конец романа с Чудовищем

Заметка в дневнике:

20 августа 2015

Я не верю в приставку экс. Х-boyfriend, x-girlfriend. Экс-любовники. Да не могут люди быть экс-любовниками. Потому что нет никакой экс-любви. У любви не бывает прошлого времени. Если ты «любил», значит, ты не любил.

В то лето мы снова сблизились с Антоном, это произошло как-то само собой. Думаю, все потому, что мы оба были такими людьми, которые отходят от отношений столько же, сколько они длились. Мы отправились на фестиваль в лагере города N, где Антон продолжал работать серф-инструктором.

– Пойдем, кое-что покажу, – сказал он и взял меня за руку.

Мы подошли к высокому обрыву, после которого начиналось море. Каково было мое удивление, когда посреди воды я увидела тот самый домик, о котором он мне рассказывал! К этому моменту я уже привыкла не верить половине того, что он говорит, ведь его истории порой оказывались выдумкой. Мы спустились с обрыва и пошли к дому по воде. У самого причала Антон запрыгнул на платформу и спустил мне лестницу. Домик был очень уютный, со сквозным проходом. В нем было два входа, и вторая дверь вела на маленькую веранду. Зайдя за танцующую на ветру шторку, закрывающую проем, мы остались наедине с небом и водой. Под шум моря мы занимались любовью; это было божественно. Солнце грело нашу кожу оранжевыми лучами, как будто благословляя, и я впервые задумалась о том, как же это неестественно: когда люди любят друг друга, они прячутся под одеялом в темноте, а когда они друг друга убивают, это транслируют в новостях на весь мир.

В течение тех нескольких дней мы в последний раз были по-настоящему вместе. Лагерь казался нам некой нейтральной территорией, где мы постарались быть выше всех обид и боли, что друг другу причинили. Глотая колеса любви, мы всю ночь гуляли по окрашенному неоном и огнями фаеров лагерю, не расплетая пальцы рук, и в пять утра, укутавшись в один спальник, сели на огромные качели над обрывом – наблюдать рассвет. Мы отпустили друг другу все грехи настолько, насколько могли, и все же это был конец. Я положила голову ему на грудь, и он грустно сказал:

– Ты мне не доверяешь, – как будто надеясь, что я оспорю.

– Конечно, нет.

Через минуту мы самым глупым образом кубарем покатимся с качелей, и, выпутавшись из спальника, я увижу, что за нами, облокотившись на дерево, наблюдает мой приятель-музыкант, Леха Вдовин. Из всей моей музыкальной тусовки он был человеком, с которым я меньше всего общалась и чьи песни при этом котировала больше всего. То, что он оказался здесь, в полусекретном лагере, о котором не знал никто из моих друзей, было настолько невероятно, что я еще несколько раз моргнула, чтобы убедиться, что он не часть моего трипа.

– Дарья, это что же, ваш молодой человек? – спросил меня Лешка, вглядываясь в желтую линию рассвета на горизонте моря.

– Он самый, – смущенно ответила я.

Это был последний раз, когда я его так назову. Лешка никогда не видел меня в компании мужчины. Мы встречались только на квартирниках, и я всегда была «девочкой, которая гуляет сама по себе».

Мы с Антоном вскарабкались обратно на качели. Леша ждал свой поезд до Москвы и еще какое-то время постоял с нами.

– А девочка сидит на спине-е-е у кита, над головою звезды-ы-ы, звезды… – завыл он.

– Что это ты такое напеваешь?

– Это группа «Полюса». Они завтра на главной сцене будут выступать, жаль, что я пропускаю. У них есть всего несколько песен, которые мне нравятся. Но эта – самая лучшая.

На следующий день я дослушала продолжение припева. Я не пошла к самой сцене, в этом не было необходимости. Музыка эхом отражалась о высокие сосны, и следующая строчка ударила звуковой волной мне прямо в сердце.

«Всегда когда-нибудь настает никогда, бывает слишком поздно… Поздно».

Это было наше «никогда». Спустя два года Антон мне скажет: «Неужели ты не понимаешь? Боль – твой инструмент», – и до меня дойдет, зачем я с ним встречалась. Но тогда я этого не понимала. Примерно тогда же, когда в нашей с ним истории будет поставлена окончательная точка, этот домик разберут на сваи и доски. Он останется только в моей памяти и на фотографиях.

Спустя две недели мы отправились каждый в свое путешествие. Мы разобрали континенты, как детские игрушки, пополам.

Тебе – Африка, мне – Америка… Одна пустыня – тебе, другая – мне.

Любил ли он меня когда-нибудь? Наверное, все-таки любил. Своей странной чудовищной любовью.