Даша Пахтусова – Можно всё (страница 133)
За час до этого я быстро создала группу из Саши Виноградова, Феди, Дениса Кудрявцева и Димы Иуанова, где очень коротко и по делу сказала: я лечу спасать Настю, пожалуйста, спасите меня.
– Федя, – пишу ему я уже в самолете. – Я должна сказать. Вчера я пообещала себе с тобой попрощаться и больше до мая не отвечать… Но я не могу потерять и тебя, и Макса сразу.
– Я знаю. – ответил он сразу, перебив мой монолог. – Я сразу почувствовал. Спускался по лестнице Университета и понял: Даша теперь далеко. Я все понимаю. Позаботься о Насте.
Эти три самолета были невыносимы. Я просто пялилась на огромную луну в иллюминатор, прижав к окошку ладонь. На выходе меня уже ждет подруга Насти из Дома на дереве, со своими знакомыми приятелями, у которых мы сегодня должны ночевать. Сначала я хотела дождаться Настю у багажа, чтобы выйти в реальность вместе, но забыла гитару в салоне самолета, и теперь нужно было идти за ней на другой этаж. Обратно в зону прилета меня уже не пустили. Ее подруга выдает мне теплые штаны. Я даже не хочу с ней о чем-то говорить. Я понимаю, что умерла и осталась жить только в Насте. Натягиваю штаны прямо поверх шорт, ложусь на пол, облокотившись на рюкзак, и молча жду.
Я не спускала глаз с коридора – думала, увижу ее и сразу брошусь навстречу. Настя была единственным человеком, которого я была готова увидеть на самом деле. Не знаю, как я ее пропустила, но она просто появилась передо мной. На уровне глаз, уставившихся в ту секунду в пол, появились две ноги в цветных легинсах, и я подняла голову. Она стояла передо мной с абсолютно мертвым лицом. Просканировав меня взглядом, она молча сняла с себя куртку и сказала: «Надевай. Пойдем».
На секунду я заминаюсь, потому что понимаю, что не готова никуда идти. Я говорю: «Иди сюда», – она падает на колени, мы хватаемся друг за друга и начинаем рыдать. Ребята поднимают нас с пола за шиворот, как мешки, и толкают к выходу. Холод ошпаривает. Я как будто зашла в морозильник.
Доехали до ребят мы еще не скоро. Они решили выполнить все дела перед тем, как наконец довезти нас до своей квартиры. Одной из остановок был какой-то гараж на секретной территории. Пока они там что-то решали, Настя села на корты, облокотившись на поржавевшую стену, закурила и стала петь:
Сидя на заднем сиденье убитой машины с открытой дверью, я смотрела на Настю с сигаретой в руках и вспоминала ту девочку в Карпатах, в длинной юбке, с ангельской улыбкой, нарезающую морковку. Девочку, которая стеснялась петь при всех и никогда не материлась. В тот самый момент у этих пропахших мочой гаражей я по-настоящему восхищалась ей.
В тот вечер Максим снова к нам пришел. Мы сидели на полу, каждая со своей бутылкой вина. Настя позвала его, и он сразу появился. Она опять вошла в транс, прислушиваясь к тому, что он говорит.
– Привет, девули, – только он употреблял такое слово.
– Ну что, выпьешь с нами, Липатов? – сказала я с горечью в голосе.
– Я не пью, ты же знаешь. Полейте мою могилку бухлишком!
Мы невольно засмеялись. Он продолжал шутить, а потом сказал, чтобы я не психовала завтра, когда его увижу, и добавил:
– Там, где я, любовь другая, она общая. Тут мы будем все вместе, и все будем любить. Но, пока вы здесь, не бойтесь любить каждого.
На следующий день ребята-подписчики принесли нам несколько пакетов теплой одежды, курток и обуви. Мы снарядились и выехали в сторону Одессы на Блаблакаре, однако уже в начале пути движок машины заглох, и мы застряли на пустой трассе ночью. Поскольку шанс не успеть на похороны, пока водила ждет помощи, чтобы починить тачку, был велик, нам пришлось стопить. Наебнувшись несколько раз на льду с гитарой и рюкзаком и больно отбив себе локоть, я материлась паром в минус двадцать, танцуя ломаные танцы, чтобы не околеть. Машины не останавливались больше часа. Мы с Настей уже не чувствовали конечностей, когда на обочину наконец свернул старенький грузовик.
В Одессе нас уже ждал Лешка Кувалинни. Мы честно пытались поспать хоть час в грузовике. Условия были идеальные, но сон не приходил. Мы закрывали глаза, притворяясь, что спим, чтобы одна не беспокоилась за другую, но спать не могли физически. Голова дико болела, тело ломило. Удавалось отключаться на минуту, в течение которой я видела Максима в гробу и с ужасом снова открывала глаза. Водитель высадил нас на бензозаправке, где нас перехватил Леша. Он оплатил наш кофе, посадил нас в такси и увез к себе домой. До похорон оставалось несколько часов. В то самое время наши отважные пацаны пытались пересечь границу Приднестровья и Украины. Денис, Федя и Дима прилетели в Кишинев и теперь пытались пробраться в Одессу при помощи Каролины и Лели. На руках у них были приглашения и распечатка с информацией о похоронах.
При всей сложной ситуации между нашими странами причин отказать во въезде не было. Однако Денис и Федя за неимением житейского опыта путешествий дико ступили и, отвечая на вопросы, сказали пограничникам, что были в этом году в Крыму, и пацанам вбили по жирному штампу с тремя годами невъезда в Украину. Я тащила Настю с покерфейсом до похорон с одной только надеждой, что тут нас перехватят и можно будет хоть чуть-чуть расслабиться и осознать, что вообще произошло. Теперь же нам официально предстояло пройти эту дорогу вдвоем до конца.
В двенадцать мы вышли из дома. К этому моменту у меня было четкое чувство, что мы – две старухи, идущие хоронить своего старика. За эти пять дней мы состарились до неузнаваемости. Мне казалось, что это очевидно, что видно, что мне пятьдесят. Что я прикрываюсь телом помоложе, но рано или поздно кто-то подбежит, ткнет мне в лицо пальцем и крикнет: «А я все знаю!» – и мое тело вмиг состарится до внутреннего возраста.
Идти на похороны было вызовом. Родители Макса априори ненавидели нас, считая двумя ведьмами. Многие винили во всем произошедшем Настю. А мы с Настей оделись во все разноцветное, да еще и поменялись одним ботинком, чтобы уж точно прийти с улыбками, не трепать дополнительно своему парню нервы женскими слезами и проводить его достойно назло всем религиозным фанатикам. В цветных очках, мы шагали так смело, как только могли, и пели вслух сочиненную Липатовым песню «Давай займемся любовью». У здания, куда должны были привезти гроб, собралась по меньшей мере сотня человек. Мы прошмыгнули мимо всех в закрытый постсоветский зал, заставленный рядами убогих стульев, упали каждая на свой ряд и откупорили бутылку вина. К нам стали подтягиваться его бывшие любовницы и близкие друзья. Настя смотрела на них с безразличием.
Минута прощания по хуй знает чьим канонам настала. Люди выстроились вдоль стен, вооружившись свечами, и смотрели вниз. Все было готово. Откладывать больше некуда.
– Настя. Пойдем.
Я крепко взяла ее за руку и повела за собой, мимо бабушек с гвоздиками и неизвестных нам людей. Посередине зала стоял красивый дубовый гроб. В секунду, когда мы оказались с ним в одной комнате, она больно вывернула мне руку и дернулась. Все ее тело резко сцепило. Но вскоре она снова взяла себя в руки и смиренно продолжила шагать за мной вдоль стены, не глядя в сторону гроба. Бросив взгляд вперед, я заметила Лелю Горчицу, Тараса, Диму Иуанова, Лешу Кувалинни и Андрея Милева. Все они держали в руках свечи и смотрели в пол.
В ту секунду что-то во мне переломилось: «А ебанутость моя как раз в том, что я могу что-то делать только вопреки ожиданиям окружающих». И вот на моем лице, вопреки всем и вся, появляется совершенно ебанутая улыбка. И я просто не могу снять ее с лица. Я улыбаюсь. Так честно, искренне, за всех улыбаюсь. Я буквально не могу ничего с собой поделать. Я понимаю, что пришла провожать своего любимого, самого дорогого, нет, бесценного друга, чью значимость я так пыталась, но все равно не смогла объяснить читателю на предыдущих страницах. Это круче, чем его свадьба. Это его смерть. Он выходит из этой ебанутой игры. Он вышел. Сам вышел. И он здесь. Свободный от всего этого. Во всей толпе из сотен лиц, полных скорби то ли потому, что так положено, то ли оттого, что они больше не потусуются вместе и не поставят лайк на его новое видео, я ловлю взгляд единственной девушки, которая не смотрит, как остальные, в пол. Она смотрит на меня с какой-то детской загадочной улыбкой. Как будто мы обе понимаем, что все это просто прикол.
На кладбище было дико холодно. Не знаю, как работникам удалось вырыть яму – земля была ледяной. Макса одели в ужасный зеленый пиджак и черные ботинки. Единственный раз, когда я видела Макса в рубашке, – в Доме на дереве. Ту дорогую рубашку ему подарила какая-то девочка. Он же терпеть не мог официальную форму одежды и потому использовал эту рубашку исключительно при строительстве дома, потому что ее было не жалко порвать. Нужно было совсем ничего не знать об этом человеке, чтобы одеть его в зеленый пиджак, ткань которого напоминала обивку старого дивана. То же самое можно сказать и о памятнике, и обо всем, что там происходило…
На лицо ему положили подушку, а руки закрыли простыней. Я не могла во все это поверить. Только положив свои теплые пальцы на холодные пальцы того, кто был в гробу, я поняла, что по форме они совпадают с пальцами Максима. Вскоре люди стали расходиться. Могилу покрыли бесконечным количеством цветов и завесили черными лентами «помним, любим, скорбим». Остались несколько человек. Переглянувшись, мы окружили могилу, взялись за руки и закрыли глаза. Это были наши несколько секунд, чтобы попрощаться. Мы сделали большой вдох, выдох и улыбнулись. Потом один из нас спросил: «Ну что, готовы?» Под шумок, закрывая могилу от посторонних глаз плечами, он достал из рюкзака пакет красного вина и полил им землю. Затем мы разошлись по машинам. Я чувствовала, что физически больше не могу оставаться на улице. Через покрытое узорами окно, дыша паром в заледеневшие руки, я наблюдала, как Дима задумчиво шагает вдоль могил вдалеке от всех остальных.