Даша Громова – Вопреки (страница 17)
Наверное, я бы и дальше продолжал погружаться в апатию, если бы не характер Макса, с которым он добивался абсолютно всего, чего хотел, абсолютно от каждого. Поэтому, когда Макс стал открывать дверь в мою комнату, я уже начинал понимать, что мне так просто не выкрутиться.
– Я только что разговаривал с твоим отцом. Оказывается, ты здесь учишься?
– И что?
– Ты уже почти месяц как должен ходить в универ! – Я продолжал смотреть на него вопрошающим взглядом. – Собирайся, поедем туда! – Я замотал головой. – Ну это ты из отца можешь веревки вить, а я жду тебя через десять минут в кафе внизу. И кстати, разбери наконец чемоданы в прихожей, а то надоело спотыкаться, – заявил Макс, показав на часы, и вышел из комнаты, на что я передразнил его последние слова. Тоже мне, воспитатель нашелся! То ему сделай, это ему не нравится, а я вот не хочу и никуда не поеду!
Я продолжал лежать до тех пор, пока на мой телефон не пришло несколько сообщений подряд, если это Макс – я даже читать не буду. Но это был папа – хоть что-то хорошее. Кстати, я до сих пор не ответил ему, хотя каждый раз Макс протягивал телефон во время их разговоров, поэтому, видимо, папа решил действовать более прямолинейно.
Придется признаться, что в какой-то мере эти слова на меня повлияли и я поднялся с кровати. Правда, когда я посмотрел вперед себя, то совершенно не узнал отражение. Нет, это был я, но выглядел до ужаса странно! У меня были лохматые волосы, скулы и подбородок покрывала уже недельная щетина, хотя я никогда не позволял себе никакой растительности на лице, глаза были опухшие и заспанные, а уголки губ опущены вниз. Да и одет я был как-то по-дурацки: в несколько рубашек, на ногах были пижамные штаны и развязанные кеды. Интересно, и сколько я уже так хожу?.. Но менять свой внешний вид совершенно не хотелось: мне было это незачем или не для кого… На улице все были с кем-то, а я был один… Совсем один… Мне здесь не было места. Но чтобы не быть полным замарашкой, я все же открыл шкаф и достал первые попавшиеся вещи, отнеся их в ванную.
Лифт подъезжал к первому этажу, когда я заметил Макса в угловом кресле с маленькой чашкой эспрессо. Я мельком взглянул на свое отражение: желтый свитшот под светло-серым пиджаком придавал моему потрепанному виду хоть какой-то свежести, надеюсь, что я не угроблю в первый же день новые белые кроссовки и голубые джинсы, а то светлое надолго со мной не задерживается.
– Ничего себе, я думал, будет спортивный костюм! – Воскликнул Макс, когда я подошел к нему. – Ладно, надеюсь, успеешь хотя бы на последнюю пару… – Боже, меня даже папа так с универом не контролировал!
Территория универа оказалась совсем не такой, какой я ее помню. Я был здесь дважды: прошлой зимой и летом. Зимой здесь висели гирлянды, стояли наряженные елки, падал хлопьями белый снег, красиво переливаясь под желтыми дорожками фонарного света, а снежинки, гоняемые ветром, медленно вальсировали до земли. Уличными украшениями в силу особенности универа здесь были неработающие кинокамеры, фотобудки, прожекторы и софиты, призрачный отсвет которых заставлял блестеть снег вокруг. А ещё вместо звонков здесь звучали новогодние песни, а студенты на переменах обсуждали последние новости со стаканчиками горячего шоколада в руках – это было так необычно, когда я впервые это увидел, потому что в Энске такого никогда не было, и за перемены, которые длились всего десять минут, мы успевали купить лишь сосиску в тесте, если их ещё не разобрали, а потом бежали на пару, потому что тебя могли не пустить за опоздание.
Летом здесь менее интересно, чем зимой, потому что все носятся по дорожкам: кто на пары, а кто с них, кто-то постоянно в бегах, потому что опаздывает, кто-то, наоборот, ползет, как улитка, потому что кино в соседнем квартале интереснее, чем учеба, и этот кто-то в поисках решающего аргумента «за». Тут есть одна очень занимательная особенность: каждый, кто опаздывает, непременно желает хорошего дня местной статуе, установленной посреди двора на деньги инициативных учеников, а у увековеченного героя довольно смешная история для почитания.
Однажды в одном королевстве король и королева… Ладно-ладно, шучу. Начну, пожалуй, с истории постройки, а там, глядишь, и выйдем к местной байке. Кто такой Визаж Миньон? Он был, на современный лад, режиссером-сценаристом, а на языке восемнадцатого века – богатым безработным, настолько богатым, что мог себе позволить нанять людей, чтобы они воплощали его творческие идеи в жизнь. Он поселил их при дворе своего поместья и каждый месяц писал небольшие пьески, которые из-под его пера прямиком отправлялись в небольшую пристройку для разучивания. Надо сказать, что у Визажа было девять детей, а потому большинство пьес было для них. Кстати, где-то на фасаде здания универа даже можно увидеть остатки детских декораций.
Время шло, Визаж старел и задумывался о вечном, но одна мысль не давала ему покоя: кто же примет его дело, ведь дети не особо горели театром и вообще разбрелись по стране, а с отцом остался лишь младший больной сын, который с трудом себя обслуживал и вряд ли бы смог перенять его детище. Визаж долго думал о преемнике, бродил в задумчивости по улочкам тогда ещё немноголюдного Рэя и сам не заметил, как судьба занесла его на местный рынок, где жизнь, казалось, была далека от театральных декораций. Визаж предался воспоминаниям и купил у торговки бутылку парного молока, белый хлеб с хрустящей корочкой и немного зелени, отправившись изучать быт бедняков. Неизвестно, сколько торгашей он обошел, пока не встретил женщину, которая в свободные от торговли минуты постоянно прихорашивалась и поправляла подол платья, читая какую-то уже повидавшую жизнь книжку. В общем, Визаж, как вы понимаете, вывел эту торговку в свет и спустя год она стала уже мадам Миньон, заправляющая его детищем и превратившая особняк сначала в пансион, потому что у нанятых актеров рождались дети, а после и вовсе в училище, потому что не все из них были обучены грамоте. Долго ли, коротко ли, но наступил двадцатый век. В Рэй пришла современная цивилизация, и училище стало превращаться в привилегированное высшее учебное заведение с вековой историей и безупречной репутацией.
А теперь обещанная байка. Один студент – то ли Том, то ли Томми – как всегда, опаздывал на лекцию, потому что каждое утро ухлестывал за местной красоткой Мадлен, которая дразнила его своими отказами. А учителя в то время были гораздо строже, чем сейчас, и чтобы хоть как-то оправдать свое опоздание, Том стал выдумывать по дороге гениальный, как ему казалось, план.
И вроде бы все уже поверили ему, ведь на глазах у Тома выступали слезы, да и одежда была мокрой, только вот была одна загвоздка: на дворе был май и леса возле универа никогда не было, а олени не то чтобы редкое явление на улицах – их вообще в Рэйе не существовало. Но что только ни придумаешь для того, чтобы тебе поверили! Тогда-то Том и обрел свою первую по праву славу, да и ещё стал местной легендой сравни лепрекону, о котором до сих пор ходят истории. Поэтому когда кто-то из студентов опаздывает на урок, непременно дает пять каменному Томми на удачу.
Сейчас из-за того, что была середина осени, все вокруг было пожухшим и грязным, кроме крон деревьев, которые постепенно становились темно-оливковыми, а некоторые кущи и вовсе были песочными, изредка отправляя на землю, как ракушки с морского дна, золотисто-каштановые листья. Но казалось, что никто не замечал происходящего вокруг, будучи увлеченным собственными проблемами, и я их понимаю, потому что территория моего бывшего универа интересовала меня в последнюю очередь. Потому что вы даже не представляете, какие вкусные шоколадные эклеры были в кафе на первом этаже, да ещё и с заварным кремом! Только ради них я бы ещё пару лет там проучился, а не из-за фонтанов и маленького парка со скамейками на территории. Но не думаю, что в универе Визажа есть что-то подобное… Кстати, вы знаете, что значит его имя? Оно переводится с рупрехтского как «милая мордочка». Видимо, по этому принципу он и выбрал свою профессию. А вдруг он хотел стать архитектором или врачом? Может, тогда просто не было таких возможностей? Вы только представьте: Визаж Рулетка или Визаж Фонендоскоп, – звучит угрожающе.