Дарья Золотова – Ночь между июлем и августом (страница 27)

Ладно, чего уж, подумала тогда Тамара Петровна с незлобивостью, главное ведь — чтоб она его любила и он её, а я-то тут что, третье колесо, точнее, пятое или как это там говорится. И без зла ей тогда отвечала — красота, мол, в душе. Попритрёмся, может, друг к другу, думала. Не буду ж я, как свекровь-крокодилица, царствие ей, конечно, небесное, на девку почём зря кидаться.

Это она по-доброму думала, а в жизни вышло, как всегда, по-злому — иначе и не выходит, как ты ни бейся, как ни старайся душу охорошить. Митюша ничего про их нелюбовь не знал, они об этом словами не говорили, а между слов. Этому женскому языку всякая девочка с малолетства учится, от мамки, от бабки, от тётки, от материных подруг. Учится слышать не то, что сказано, а то, что молча оставлено, в воздух меж говорящих пролито: сперва различать начинает на слух, затем — осваивает сама, добавляет в речь. Как ей иначе выжить?

— Хорошая вы хозяйка, Тамара Петровна, — на женском говорила кобра-змея.

— Да ты сама взрослая, сама хозяйка, как знаешь, так и готовь. Я разве против? Я с удовольствием, — на женском говорила Тамара Петровна.

— У вас опыта больше, я же не спорю, — не отставала.

— А ты характером деловая и без моих советов всё знаешь, — отвечала.

Бывает, что и мужики знают женский язык, если ушлые. Митюша ушлый не был. Так он и думал всю жизнь — хотя его-то жизнь не кончилась ещё, это Тамары-Петровнина кончалась, — что мама с женой до того душа в душу живут, каждая другой кухню уступить готова. А того он не знал, что за кухню каждый день шла война: то одна верх брала, то другая. Другая бы баба, поди, давно против Тамары Петровны сдалась, а эта уж больно была гордая, непременно хотела Митюшу с Ладушкой своими отравами кормить.

Так и боролись они, пока Митюша с коброй-змеёй не переехали в отдельную квартиру с большими многими комнатами: тремя отдельными для всех и ещё кладовкой, ванной, туалетом. А потом, когда уже не кобра-змея приехала к Тамаре Петровне жить, а Тамара Петровна к ним, биться уже было не за что. Готовила всегда кобра-змея, а Тамара Петровна была старая, больная, оттого её оберегали теперь от её вотчины-кухни и от прежнего её дома. Не давали ей больше готовить, и кобра-змея кормила её травой с семенами и улыбалась всегда от своей победы.

И вот Тамара Петровна видела будто только что перед собой эту улыбку, а улыбки перед ней не было, и кобры-змеи самой тоже. Поняла Тамара Петровна, что стоит она перед Ладушкиной всегда закрытой дверью, обклеенной одинаковыми нерусскими мужчинами, и сколько так она уже стоит — непонятно. Тамара Петровна не знала больше, отчего это она шла к Ладушке, но раз уж пришла, решила постучать. Ладушка сделала нерусскую музыку тише и открыла.

— Ой, Ладушка! А почему у тебя волосы зелёные стали?

— Бабушка, это я два месяца назад ещё покрасилась, — у Ладушки от волнения затряслась губа, а с губой — и всё лицо, и слезиночки в глазах. — Ты мне ещё сказала тогда, что у меня голова как плесенью поросла. И фотография у нас была с тобой на твоём телефоне, где я уже с этими волосами, это мы с тобой селфи делали… Не помнишь? Это тоже не помнишь?

Тамара Петровна ничего не помнила, и что такое селфи — тоже не помнила, но она помнила зато, что Ладушка единственная в семье не удивляется, не раздражается, не смиряется её, Тамары Петровны, странному скольжению по времени с ускользанием от всего недавнего и неважного. Ладушка от этого расстраивается, этого боится, с этим хочет воевать, отвоёвывать старую бабку от старости. Тамара Петровна понимала — дело молодое. Ладушка-то, в отличие от Митюши и кобры-змеи, ни разу ещё не видела старости.

Потому Тамара Петровна, сделав вид, что подумала, сделала вид, что теперь-то вспомнила. Пожалела Ладушку, пощадила её молодое незнание. Больно родные уж были они друг другу — Митюша-то давно стал отдаляться, ещё как коброй-змеёй в их старом доме запахло, а Ладушка недавно совсем начала.

Покивала Ладушка — хорошо. Вот и ладно, что Ладушке хорошо.

— А ты что хотела, баб? — Ладушка спросила, покивав.

Тамара Петровна стала думать, что же она хотела. Вспомнить она не смогла бы, да и подозревала, что нечего вспоминать. Стало быть, требовалось — придумать.

— А я вот спросить хотела, — нашлась наконец, — про вот этого, кого ты слушаешь, ну, этого твоего. — Пальцем тыкнула в лицо нерусское, повешенное на двери. — Этот, как его… — Зарылась Тамара Петровна в закрома памяти, стала искать слово — вроде бы простое: тяжёлое, чёрное, блестящее. — Этот… Чугун!

Ладушка выдавила каплю смеха Тамаре Петровне в лицо и спрятала в кашле, прикрыла ладошкой рот.

— Баб! Во-первых, не Чугун, а Чонгук, во-вторых, не Чонгук, а Феликс… А ты что про него спросить хотела?

Этого-то Тамара Петровна как раз не решила — или решила и сразу забыла. Пришлось опять думать-придумывать.

— Это… А какая у него про Россию позиция? Он за нас или нет? Он патриот?

— Какой патриот? — Ладушка смех не удержала, разбрызгала. — Он же кореец! Он Кореи патриот. Ты, баб, поменьше телевизор смотри.

Что ж мне ещё-то делать, подумала Тамара Петровна. Газеты одни читать? Сложно. Если долго читать, буквы убегать начинают, прячутся друг за друга. Да и в газетах-то то же самое, только телевизор тем хорош, что он проще — там всё это голосом говорят. Правда, не очень хорошо ей было понятно, что такое опять происходит. Говорили много про патриотизм — это хорошо, но также про войну — это уж было плохо. Они там, в Америке этой, слишком мало горя видели, не хватало им — вот и пошли войной на нас.

— А это что у тебя за пижама такая? — сделала ещё попытку. — Что за шорты такие некультурные? Вся попа из них торчит.

Тут Ладушка почему-то опять задрожала телом и лицом, из комнаты мимо Тамары Петровны выскочила и на кухню побежала, к кобре-змее.

— Мам, мам! Бабушка ничего не помнит, ничего вообще… Знаешь же, она пижаму мне шила три года назад? Вот, вот эту! И забыла! Даже это забыла! Мам, ну нужно же что-то делать!

— Влад, ну ты же взрослая уже, ты подумай сама, — разливался рассудительный голос кобры-змеи. — Бабушка уже старенькая, у людей в возрасте всегда проблемы с памятью, тут уж ничего не поделаешь. Старость — это не лечится.

— Мам, я психолога видела в интернете, он про это говорит очень много. Он клинический психолог, он доктор, он может к нам на дом приехать. Он по-умному так говорит, он конкретно с этим работает… Давай ему позвоним, ну пожалуйста? — Слёзы переливались за края Ладушкиного голоса. — Он правда хороший, мам, о нём все отзывы хорошие!

— Влада, ну что деньги тратить, что он нам такого нового скажет? Вот тебе бы, может, самой к психологу походить: я на сайте для родителей читала, у подростков, у вас же стресс…

— Всё, поняла, бесполезно с тобой! Лучше с папой поговорю, как придёт с работы. А ты… — Ладушка закашлялась, поперхнулась возмущением. Снова побежала — теперь уж из кухни в комнату. Топот, хлопот — и снова Тамара Петровна носом оказалась перед запертой Ладушкиной дверью и долго пыталась вспомнить, где она уже это видела.

А ночью видела она свекровь-крокодилицу — как живую, потому что и впрямь живую. И запах был тот самый, еёный, ядрёный — «Красная Москва» пополам с чесночным духом, въевшийся ей в красные ладони и цвета бледного мяса рот. Рот раскрывался, как цветок, распускался криком. Во всех летел крик, кто был у него на пути: чаще всего, конечно, в Тамару Петровну — да нет, какую там ещё Тамару Петровну! — в Томку то бишь. Томка под ударами слов-кулаков ёжилась, ёршилась — и Тамара Петровна поняла вдруг с удивлением, что её, Томку эту, она тоже видит как живую. Вот свекровь-крокодилица, вот объелся-груш натюрмортом застыл за столом, делает вид, что не слышит, вот Томка стоит, спину держит прямо — а вот смотрит на них всех Тамара Петровна, другой человек, посторонний. Все они вроде как на сцене, а сама она — получается, зритель. Всё, что нужно, видит, будто в глазах подкрутили что-то, как в очках, когда новые выбираешь в оптике. Всё видела Тамара Петровна — потный крокодилицын лоб, красный весь от кухонной духоты, непроглаженные брючины объелся-груша, Томкины юные подбородочные прыщи, не сошедшие ещё, как яблоки в раннюю рыжую осень. В окружении прыщей зашевелились белёсые от искусанности неширокие губы.

И вот что сказали эти губы:

— Старая сволочь.

Слова полетели в свекровь-крокодилицу, вошли ей прямо в сердце и в тело, и покачнулось тело от боли в сердце. Томка сама испугалась, округлила глазёнки овальчиками. Тамара Петровна помнила, вспомнила тот испуг — но смотрела сейчас она не на Томку, а на свекровь-крокодилицу, и поняла вдруг со своей болью в собственном уже сердце, что свекровь-то, крокодилица-то, гораздо моложе тогда была, чем сейчас Тамара Петровна. А почему у неё тогда такие седые волосы, пятнами пошедшая кожа, морщины рытвинами лицо изъели? А потому что жили они так тогда — люди, особенно женщины.

Вот стояла Томка, глазами хлопала, что всё обошлось, а Тамара Петровна мимо неё скользнула, вслед за свекровью- крокодилицей, когда та с недвижимым лицом шла в коридор — несла тяжёлое молчание, едва не расплёскивала. Там, в коридоре, прислонилась она к стене широкой спиной, втянула носом две понюшки воздуху — и поползли вниз из глаз долгие мелкие слёзы. Ревела свекровь-крокодилица — не крокодильими слезами, человечьими. Тамаре Петровне хотелось обнять, но неловко было, да и казалось, что та не почувствует.