Дарья Зарубина – Время учеников, XXI век. Важнейшее из искусств (страница 86)

– О нет, – сказала та. – Но я не успела получить такого широкого образования, и моя дочь, – она похлопала себя ладонью по животу, – родится в озере. Вот и вся разница.

– Ты что к маме привязалась, толстая ты старуха? – выкрикнула вдруг Нава. – Сама посмотри на себя, на что ты похожа, а потом привязывайся! А то я скажу мужу, он тебя как палкой огреет по заднице, чтобы не привязывалась!…

И я почувствовал, что с удовольствием бы это сделал.

Женщины, все три, расхохотались.

– Молчун! – завопила Нава. – Что они надо мной смеются?

Я посмотрел по сторонам в поисках палки или хотя бы ветки, которой можно было бы их отхлестать. Не то чтобы я любил это делать или делал когда-либо, но мне очень не нравилось, что над моей Навой смеются. Но вокруг не было ничего подходящего. Не с кулаками же на них лезть. Женщины же!…

Все еще смеясь, женщины посмотрели на меня: мать Навы – с удивлением, беременная – равнодушно, а девушка – непонятно как, но, кажется, с интересом.

– Что еще за Молчун? – спросила мать Навы.

– Это мой муж, – ответила Нава. – Смотрите, какой он хороший. Он меня от воров спас…

– Какой еще муж? – неприязненно произнесла беременная женщина. – Не выдумывай, девочка.

– Сама не выдумывай, – огрызнулась Нава. – Чего ты вмешиваешься? Какое тебе дело? Твой, что ли, муж? Я с тобой, если хочешь знать, не разговариваю. Я с мамой разговариваю. А то лезет, как старик, без спросу, без разрешения…

– Ты что… – обратилась беременная женщина ко мне, – ты что, действительно муж?

Нава затихла. Мать крепко обхватила ее руками и прижала к себе. Она смотрела на меня с отвращением и ужасом.

«Наверное, – подумал я, – она в ужасе оттого, что такой старый и страшный мужик покусился на ее девочку, на ее дитя?» И еще я почувствовал, что от моего ответа зависит многое, и искал ответ самый правильный и точный, но никак не отыскивалось то, что нужно. Я посмотрел на них, затихших в ожидании.

Только девушка продолжала улыбаться, и улыбка ее была так приятна и ласкова, что я обратился именно к ней, и вырвалось у меня совсем не то, что я хотел сказать мгновением раньше, будто кто-то произнес это за меня моим голосом.

– Да нет, конечно, – прохрипел я. – Какая она мне жена. Она мне дочь…

Я хотел рассказать, что Нава выходила меня, что я ее люблю и очень рад тому, что все так хорошо и удачно получилось, что они встретились, Нава все время вспоминала про маму и скучала, хотя я ничего не понимаю и был бы благодарен, если б мне объяснили.

Но ничего не успел сказать, успев осознать, что сказал совсем не то, что надо, будто даже невольно предал Наву, потому что девушка вдруг прыснула и залилась смехом, махая руками.

– Я так и знала, – простонала она. – Это не ее муж… Это вон ее муж! – Она указала на мать Навы. – Это… ее… муж! Ох, не могу!

«Вот дура! – подумал я зло. – Чего она в этом смешного нашла? И вообще, какого хрена она позволяет себе насмехаться над более старшей женщиной и над нами, незнакомыми ей людьми? В приличном обществе так себя ведут хамки. Только где в лесу взять приличное общество? Дикие хамки!»

На лице беременной появилось веселое изумление, и она стала демонстративно внимательно оглядывать меня с ног до головы.

– Ай-яй-яй… – начала она прежним издевательским тоном, но мать Навы нервно выкрикнула:

– Перестаньте! Надоело, наконец! Уходи отсюда! – раздраженно приказала она мне. – Иди, чего ждешь? В лес иди!…

– Кто бы мог подумать, – тихонько, балансируя на грани смеха, пропела беременная, – что корень любви может оказаться столь горек… столь грязен… волосат…

Я проследил за ее взглядом, любопытно вперившимся мне в промежность… Вот же черт! Я и не обратил внимания: в пылу драки с ворами и продирания через всяческие колючие заросли одежда на мне изорвалась, обнажив тело, измазанное в болотной грязи, смешанной с потом, и интересующий их «корень» почти вывалился наружу, имея далеко не привлекательный вид – грязный, скособоченный, жалкий. Я попытался прикрыться обрывками штанов, но не очень успешно. Впрочем, я целиком был для них таким же жалким и мерзким «корнем», кроме него, они ничего интересного во мне не видели.

А есть ли во мне еще что-то интересное?

Я заметил, как беременная перехватила яростный взгляд матери Навы и махнула на нее рукой.

– Все, все, – сказала она примиряюще. – Не сердись, милая моя. Шутка есть шутка. Мы просто очень довольны, что ты нашла дочку. Это невероятная удача…

– Мы будем работать или нет? – раздраженно спросила Навина мать. – Или мы будем заниматься болтовней?

– Я иду, не сердись, – сказала девушка. – Сейчас как раз начнется Исход.

Она кивнула и, снова почти ласково улыбнувшись мне, легко побежала вверх по склону – точно, профессионально, не по-бабьи. Она добежала до вершины и, не останавливаясь, нырнула в лиловый туман.

Я чувствовал себя так, словно на меня высморкались, вытерли об меня ноги, а потом и сплюнули брезгливо, я чувствовал себя ничтожнее сопливых слизней, но не мог не обратить внимания на то, что они слово в слово повторяли то, что я им безмолвно диктовал. Или кто-то диктовал через меня, как через Слухача. Тут что-то было не так, неправильно что-то было… Вот сейчас она про Паучий бассейн вспомнит, предсказал я. И точно.

– Паучий бассейн еще не очистили, – послушно и озабоченно повторила за мной беременная женщина. – Вечно у нас неразбериха со строителями… Как же нам быть?

– Ничего, – сказала мать Навы. – Пройдемся до долины.

Беременная резко пожала плечами и вдруг поморщилась.

– Ты бы села, – сочувственно предложила мать Навы, поискала глазами и, протянув руку к мертвякам, щелкнула пальцами.

Один из мертвяков тотчас сорвался с места, подбежал, скользя ногами по траве от торопливости, упал на колени и вдруг как-то странно расплылся, изогнулся, расплющился.

Я обалдел и заморгал: мертвяк на моих глазах превратился в удобное на вид, уютное кресло. Беременная женщина, облегченно кряхтя, опустилась на мягкое сиденье и откинула голову на мягкую спинку.

– Скоро уже, – промурлыкала она, с удовольствием вытягивая ноги и поглаживая живот. – Скорее бы…

Мать Навы присела перед дочерью на корточки и стала смотреть ей в глаза.

– Выросла, – отметила она. – Одичала. Рада?

– Ну, еще бы, – ответила Нава неуверенно. – Ведь ты же моя мама. Я тебя каждую ночь во сне видела. А это Молчун, мама…

И Нава принялась говорить то, что я слышал уже неоднократно и знал наизусть: как она сбежала от мертвяков, когда они ее с мамой вели, как ее приняли в чужую деревню, как его, Молчуна, ей принесли почти неживого, с неба упавшего, как она его выходила и он, Молчун, ее муж, правда, у них детей еще нет, но обязательно будут, когда они захотят, а не когда Старец да Староста скажут… Как Молчун всякие страшные слова говорил, а потом почти перестал, только иногда вспоминает, вот недавно про кино какое-то вспомнил… А пошли они на Выселки, чтобы потом с мужиками пойти в Город, но по пути подрались с ворами, а Молчун, ее муж, был такой герой – всех воров побил и не отдал ее ворам, Кулак не смог жену защитить, а Молчун смог, он самый лучший муж и ей другого не надо. А до этого он ее от мертвяка защитил, сам обжегся весь, опять лечить пришлось, но защитил, не отдал… Но на Выселки не попали, а попали в страшную треугольную деревню, а потом решили сами идти в Город, без мужиков, и вот нашли…

При каждом упоминании слова «муж» мать Навы болезненно и брезгливо морщилась, будто ей в задницу клизму засовывали, но она давала возможность дочери выговориться. Видимо, ей отчасти все же было интересно, как дочь без нее росла и жила.

Я стискивал челюсти, чтобы не заорать на них и просто не заорать, дабы прекратить этот бред. Но я уже знал, что все это не бред. Это только я сначала мог надеяться, что это бред, ибо не влезало оно в мою стукнутую головушку. А для них это было что-то очень обычное, очень естественное.

Для меня – невидаль невиданная, но мало ли незнакомого в лесу даже для Навы, даже для Колченога, хотя он не зря всячески увиливал от похода сюда. Нет чтобы прямо все рассказать! Только кто бы ему поверил, если прямо? Я сейчас сам себе не верю. К этому надо привыкнуть, как я привык к шуму в голове, к съедобной земле, к мертвякам и ко всему прочему.

А ведь они, эти противные тетки, Хозяева, Хозяйки. Сытые, самодовольные… Они ничего не боятся. И никого не боятся. Они командуют мертвяками. Значит, они Хозяева. Значит, это они посылают мертвяков за женщинами. Значит, это они… – Я посмотрел на мокрые волосы женщин и вспомнил про странные озера. Значит, и мать Навы, которую угнали мертвяки, тоже… И никто их не варит…

– Где вы купаетесь? – спросил я. – Зачем? Кто вы такие? Чего вы хотите?

– Что? – переспросила беременная женщина. – Послушай, милая моя, он что-то спрашивает.

Мать остановила словесное извержение Навы:

– Погоди минуточку, я ничего из-за тебя не слышу… Что ты говоришь? – обернулась она к беременной женщине.

– Этот козлик, – сказала та. – Он чего-то хочет.

Мать Навы презрительно посмотрела на меня.

– Что он может хотеть? – поморщилась она брезгливо. – Есть, наверное, хочет. Они ведь всегда хотят есть и едят ужасно много, совершенно непонятно, зачем им столько еды, они ведь ничего не делают.

Вот же, лягуха болотная! Она же не слышала ничего из того, что ей с таким жаром рассказывала дочь! Ей все дочкины рассказы неинтересны, шелест на ветру – Навины излияния души…