Дарья Зарубина – Время учеников, XXI век. Важнейшее из искусств (страница 70)

– Ты и сейчас не научился – все молчишь больше. А если, Молчун, ты будешь молчать, то с тобой никто в лесу знаться не захочет, потому что страшно, когда человек молчит. Мало ли что он думает, когда молчит? Вдруг плохое думает? Или совсем думать разучился. Человек, который думать разучился, – очень страшный, уже не человек. Звери и то думают, а говорят по-своему. Я часто даже понимаю, что они говорят. Лучше, чем то, что ты говоришь, Молчун. Я тебя легче понимаю, когда ты молчишь, – у тебя глаза такие говорящие… Поэтому я с тобой буду знаться. Даже если ты говорить не будешь. Только ты не совсем молчи, а то я заболею или с другими придется идти разговаривать. А я с ними не очень люблю разговаривать. Потому что я здесь чужая, а в нашей деревне все не так было, а они не понимают. Мне кажется, что ты хоть и молчишь, а понимаешь.

«Поэтому молчуны и кажутся хорошими собеседниками», – хмыкнул я про себя.

– Кстати, Нава, – вспомнил я, – а как поживает моя одежда?

– Старая уже не поживает, после мертвяка от нее одни клочья остались, – ответила она. – Я их посадила, уже новая выросла, вон лежит, тебя дожидается.

– Ох, заботливая ты моя! – обрадовался я. – А то я уже начал беспокоиться, как из дому выберусь. У вас тут голых не очень-то гнушаются, но как-то неуютно мне голышом шастать.

– Уютно-неуютно – глупости, – отмахнулась Нава. – А вот если клещ или шмель ядовитый укусит или слизень жгучий с дерева свалится – это не обрадуешься, нельзя в лесу голышом долго находиться. В деревне-то все проверено – никакой гадости нет. Бывает, правда, что грибница нападает, зеленая поганка. Из такой деревни надо скорей убегать, если успеешь. А по деревне тебе не надо голым ходить не поэтому, а потому, что ты не похож на наших мужиков, а женщинам нравятся такие непохожие. Сейчас, когда женщин мало стало, они сами себе мужей выбирают. Тебя мне отдали, потому что никому ты нужен не был с оторванными головой и ногой и страшные слова говорящий. Мне, чужой, тебя, чужака, и отдали. А теперь, когда я тебя выходила…

– Уже два раза! – воскликнул я. – Ты моя спасительница!

– Для себя ж старалась, – честно призналась она. – А теперь ты такой красивый, что любая захочет тебя себе в мужья. А я не отдам!

– А я и не пойду ни к кому! – искренне заявил я.

К Наве у меня явно есть тяга и чувство родственности (еще бы им не быть к спасительнице), а другие деревенские женщины, которых я видел, вызывают почему-то чувство брезгливости. Вроде женщины как женщины, не грязные, не страшные, не кривоногие, – в обтягивающих костюмах они, можно сказать, всеми прелестями наружу, есть возможность оценить… Но какие-то они слишком женщины, вызывающе, откровенно женщины. А в Наве этого нет. Хотя она очень прелестна. По-девичьи…

– И правильно, – довольно согласилась Нава. – Не надо тебе к ним ходить, нечего тебе у них делать. Да и не сможешь ты с ними, потому что Молчун, а они с молчуном и дня не выдержат, только обидят тебя и прогонят.

– Да не хочу я ни к кому! Что ты меня уговариваешь? Я с тобой хочу быть! – попытался я ей вдолбить, чувствуя ее искреннее волнение и опасения.

– И будь, – кивнула она и улыбнулась, кажется поверив.

Очень у нее хорошая улыбка.

Только не вижу я в ней женщины. Даже когда она вот так передо мной голышом ходит или лежит рядом. Хотя теоретически знаю, что она очень привлекательна. Почему-то я твердо знаю, что в женской красоте отлично разбираюсь. Мужской инстинкт, наверное. Так вот, инстинкт мне твердит, что она ОЧЕНЬ красива. И кого-то сильно мне напоминает. И именно это напоминание вырастает между нами прозрачной стеной, которой она, кажется, не замечает… Леший подери! Все ясно! Она же поила меня какими-то зельями успокоительными и снотворными! Вот они меня успокоили и усыпили! А я-то себе напридумывал… Вот отойду, может, и правда семья у нас будет? Как-то очень привлекательно прозвучало в уме это слово – «семья»…

– Спи, Молчун, спи, – промурлыкала Нава. – Тебе пора, лечение еще не кончилось…

– Ну, чё, Молчун, собрался уже в Город? – разбудил меня вопросом Старец.

Хотя, возможно, он разбудил меня поскребыванием ложки по котелку? Или просто я уже выспался?

– В Город?… Да, в Город мне обязательно надо, – ответил я, продирая глаза. – Не помню зачем, но помню, что надо.

– Совсем ты разум свой проспал, Молчун, – осуждающе проворчал Старец и принялся сердито жевать кашу. – Перелечила тебя Нава! Сколько можно на лежанке валяться, когда тебе за правдой в Город надо? Я сам бы пошел, да стар уж, не дойду. А тебе в самый раз, и в деревне тебе делать нечего, потому как чужой ты здесь. И Нава чужая. Но тебе ее с собой все равно брать нельзя – в лесу опасностей много, мертвяки к примеру… От одного отбил, еле жив остался, а два-три сразу, как они обычно приходят, заберут у тебя Наву, не справишься ты с ними… А то воры – они до женщин и девок ух как охочие, бо организма их мужичья того требует, а против организмы ни один зверь не устоит, не то что человек, хоть и бывший.

– Так ведь человек потому и человек, а не зверь, что устоять может, – возразил я, обнаружив в себе с удивлением это возражение. Откуда взялось?

– Плесень это умственная, Молчун, – хихикнул, разбрызгивая кашу, Старец. – Все только притворяются, обманывают себя и других, что могут устоять, а на самом деле куда организма потянет, туда и ползут, и скачут, и бегут. По себе знаю. Мне уж чего притворяться? Отпритворялся гиппоцетов хвост конским… Одна организма человеком и движет.

– А правда мне тогда зачем? – уныло спросил я, признавая правоту старика. – Зачем мне в Город за ней тащиться, организмой, так сказать, рисковать?

– А потому что организме разум дан, чтобы разбираться в том, что в лесу происходит. А если не понятно, что происходит, то организме страшно и она болеть начинает. Зудом болеет. Если не разберется, зуд и в могилу свести может до срока. От тоски непонимания организма помрет… Вот как тело надо кашей да похлебкой питать и прочими вкусностями, так и ум человеческой питается знанием и пониманием. А без знания и понимания нет человека. Даже если он еще по лесу бродит, то его все равно нет, даже если женщинам детей делает – все равно он бревно мертвое, а не человек.

– Что-то ты, Старец, поумнел шибко! – удивилась от входа Нава, проявляясь в нем.

– А все от каши твоей, Нава, сильно вкусная у тебя сегодня каша! Молодец!

– Ах ты, старый пень! – возмутилась она. – Нашел-таки! Я ее спрятала в корзину и рогожкой закрыла, думала Молчуна покормить, когда проснется. Ему теперь хорошо есть надо, чтобы сил набираться. А ты все слопал!… Чем я теперь Молчуна кормить буду? Как же ты ее нашел?

– А по запаху, хозяюшка, по запаху. Настоящий продукт – он всегда себя запахом обнаруживает. Хотя плохой тоже запахом. Но от плохого запаха бежать хочется, а к хорошему притягивает. Вот меня и притянуло. Будь здорова, хозяюшка, за такую кашу. Всегда такую делай, я к тебе всегда и приходить буду. Ни к кому не буду, а к тебе буду…

– Эк обрадовал! – хмыкнула Нава.

– Обрадовал не обрадовал, а дом без гостя, как лес без дерева.

– Ну и сказанул, старик! Ты б, как Молчун, лучше бы молчал! Дом без хозяев, как лес без деревьев!

– Эх, девонька, – затряс облезлой головой старик. – Да дом без хозяев – нарыв земляной. Лесу он не нужен, только хозяевам нужен. Дом с хозяевами и есть настоящий дом. Ты про землянку говоришь, а я про дом. О разном мы беседу ведем, потому и договориться нам никак не получается.

– Да поняла я тебя, – отмахнулась она. – Подумаешь, премудрость… Только гость тоже разный бывает: от одного прибыток, а от другого убыток… Зачем кашу съел, которую я Молчуну приготовила?

– Так откуда ж я знал, что Молчуну, я подумал, что для меня расстаралась. Зачем Молчуну каша, когда ты его зельями поишь, а он и дрыхнет без задних ног… Скажи-ка, Молчун, ты чуешь свои задние ноги?

Под их зудеж я опять слегка задремал и упустил линию разговора. Поэтому отреагировал на вопрос, как мертвяк безмозглый:

– Нет у меня задних ног, старик, передних тоже нет, а есть у меня руки и ноги. По одной паре того и другого.

– Вот видишь, Нава, нет у него задних ног. А в нашей деревне тех, у кого нет задних ног, кашей не кормят. Ты пришлая, можешь и не знать, а вот я тебя и просветил, научил уму-разуму.

– Вот я тебя сейчас так научу, старый пень болтливый! – схватилась она за полотенце, грозно размахивая им.

– Эй-эй! – вскочил с табуретки гость. – Ты чего это взбеленилась, хозяюшка? Я ж тебе добро делаю: если будешь мужика своего кашей кормить, он обязательно обнаружит свои задние ноги и ускачет от тебя в Город. Ему туда обязательно надо… А тебе не надо, вот ты и корми меня кашей, а его снотворными снадобьями – он от тебя никуда и не денется.

Договаривал он злоехидным тоном уже из-за порога, пятясь от надвигающейся хозяйки, но не замолкал:

– А еще лучше ребеночка ему роди: ребенок мужику как корни дереву – он корнями укрепится и никуда от тебя не двинется. Нет, конечно, бывают прыгающие деревья… Но от хорошей жены никакое дерево не упрыгает. Что ж ты никак не уговоришь его ребеночка тебе сделать – вон, живот какой впуклый, сразу видно, что пустая ты, а не тёлая. А хорошая жена разве будет столько пустой ходить при таком муже? Ты не смотри, что он у тебя лежачий, завлеки его – он сразу вскочит, не ногами, так чем другим, более для этого дела нужным…