Дарья Зарубина – Время учеников, XXI век. Важнейшее из искусств (страница 57)

– Потому что ты мне кошечку напомнила, – улыбнулся я. – Мне показалось, что когда-то у меня в городе была домашняя кошка. Очень ласковая, и я ее любил.

– Ой! Домашняя кошка! – фыркнула на сказанную мной нелепость Нава. – Домашних кошек не бывает. Да и города нет. Это Старец из ума выжил и талдычит про город, а остальные говорят, что никакого города нет. Но может, и есть, только никто в нем не был, а кто туда уходил, не возвращался… А ты правда кошку любил?

– Правда.

– Ладно, тогда я буду твоей домашней кошкой, мур-р-р… Только ты меня люби… Это совсем плохо, когда муж жену не любит. А меня тут никто не любит. Чужая я. В деревне сейчас один жених свободный, кроме тебя, а когда тебя не было, так и вовсе один был. Болтун его зовут. Так он не захотел меня в жены брать. Потому что чужая и неизвестно еще, кого ему рожу. А кого я ему родить могу – девочку или мальчика. Как мама моя рожала. Так и я могу, наверное… Но он не захотел меня брать.

– А Молчун возьмет, если ты согласишься, – улыбнулся я. Обидели бедную девочку ни за что.

– А я уже согласилась, – положила она свою голову мне на колени, и я опять ее погладил. – Му-у-ур, – ответила она на ласку. – Ну, давай одежду мерить! – вспомнила наконец. – Ты – мой муж, и я вырастила тебе одежду.

– Давай, – согласился я, хотя сил у меня было маловато, однако обидеть девочку мне совершенно не хотелось. Она же старалась. – А меня научишь одежду выращивать?

– Конечно! – пообещала она. – Ничего сложного. Представляешь, какую одежду хочешь вырастить, и показываешь дереву. Оно потом цветет, плодоносит, а плод и есть одежда.

– Вот научишь, я тебе тоже что-нибудь выращу, – попытался я ее обрадовать, представляя, как выращу нечто сказочное, чего она в жизни своей не видела.

– Научить-то научу. Только какая женщина разрешит мужчине одежду для себя выращивать?! Там же столько секретов, мужчинам неизвестных…

– А мне хочется.

– Ну если хочется, то попробуешь, только что у тебя может хорошего получиться, если ты к нам появился в такой страхолюдной одежде, что ее Колченог на кусочки разрезал и в землю закопал, – может, чего путное вырастет, но, конечно, ничего даже не взошло. Лес такого не выращивает. И все твои штучки-дрючки закопал, чтоб народ не пугали. Они тоже не выросли.

– А я-то думаю, где моя одежда.

– А нет твоей одежды. И какая это одежда. Одно название, а ходить в такой по лесу – смех один. Ты вот лучше мою одежду надевай.

Нава сдернула со своей лежанки нечто напоминающее одежду и протянула мне.

Ну да, это штаны, а это рубаха. Пахло от них свежей травой и немного экзотическим цветком – чуть сладковато и крепко. Правильно, мужикам надо крепкий запах, чтобы воняли меньше. Цвета все это было темно-зеленого с бурыми прожилками. А что, для маскировки в лесу здорово. И на ощупь приятно, чуть шелковисто, а веса – никакого практически. Формы только непонятной и размера.

Нава принялась энергично все это на меня напяливать. Сначала штаны, поскольку я сам потянулся, но недотянулся – больно стало. А натянулись они легко – на ноги, а на бедра чтобы натянуть, пришлось меня приподнимать. Ну, я руками себя поднял над лежанкой, а Нава споро штаны и натянула. Сидели как влитые. В прямом смысле слова – будто вторая кожа обтягивает тело. Наконец-то мой несчастный корешок, подвергавшийся словесным атакам, оказался спрятанным. Хоть и топорщил ткань обтекаемым комочком, но никаких конкретных подробностей не просматривалось. Специально проверил. Очень похоже на балетные лосины, но не столь обтягивающие. Возможно, за счет другого качества материала. Я даже воодушевился: все-таки одетый человек – это защищенный человек, хоть одежда и тонка, и прозрачна, и мягка, и протыкаема. А голого человека всякий обидеть норовит. Да и обижать не надо – сам себе комплекс отыщет, сам и обидится. Это притом, что я всегда ходил в первых номерах мировых секс-символов (надо же, даже при амнезии не забыл! А может, не такая уж она у меня категорическая, амнезия-то? Глядишь, вот-вот память и восстановится?), но тут, в лесу, про это не знают и сразу на место поставили.

Рубаха тоже пришлась впору. На торс я никогда не жаловался. Только, похоже, он у меня изрядно отощал. Не до жиру, быть бы живу… Это, кажется, тоже на уровне инстинктов выскакивает. Мудрость народная, отпускная и походная.

Я выпрямился с помощью Навы и принял позу.

– Ну, как? – спросил у единственной созерцательницы.

– Мой муж – самый лучший муж в лесу! Ты – мой муж?

– Конечно! – ответил я громко и пробормотал под нос: – В некотором смысле… Отличную ты мне одежду вырастила. Только она какая-то по фигуре, а мужики приходили все больше в свободной.

– Так у кого фигура есть, тому по фигуре, а у кого изъян какой – пузо торчит, нога кривая или другое уродство, – тот в свободной одежде его и прячет. Тебе прятать нечего.

– Тебе тоже, – признал я искренне.

– А я и не прячу, – покрутилась она передо мной. – Зачем мне прятать, если есть на что посмотреть. Деревья свою красоту не прячут, и птицы не прячут, и звери. Почему человек должен? Одежда нужна, потому что кожа у человека тонкая… А в свободной одежке по лесу неудобно ходить – за все цепляется, поэтому все равно люди не очень-то расхлебяниваются, не раскидывают ветви, куда ни попадя. Вот Колченог, наверное, рукавом за что-то зацепился и провалился ногой, куда не надо было проваливаться, Колченогом и стал, а раньше был не Колченог, а кем он был раньше, я и не знаю, не было меня тогда в этой деревне. Да он и сам, наверное, забыл.

Я почувствовал, что ноги подгибаются, и стал оседать на лежанку. Нава помогла мне не упасть, а тихо опустила.

– Можно я в одежде полежу? – попросил я.

– Можно, только недолго, потому что кожа привыкнуть должна. Сразу раздражение может получиться.

Я откинулся на лежанку, страхуя процесс руками. Ух, хорошо! Устал, но отчетливое впечатление, что жизнь продолжается. Совсем недавно была уверенность, что она кончается. Хорошо бы еще узнать, кто я и что тут делаю, дабы жизнь обрела рациональный смысл. Но пока обойдемся смыслом чувственным – будем жить, чтобы получать от жизни удовольствие. Очень даже неплохо у меня это получается: опорожнил кишечник – оргазм желудочно-кишечного тракта, искупался в ручье – блаженство кожи, надел новую одежку – ощущение защищенности и даже слегка красоты. Много ли человеку надо? Совсем немного, если дурью не маяться.

Я не заметил, как задремал, а проснулся уже раздетым. Нава сидела за плетеным столом на плетеном табурете и, подставив ладони под подбородок, наблюдала за мной.

– Ты чего на меня смотришь? – засмущался я. – И раздела опять, и простыню зачем-то убрала…

– Раздела, чтобы кожа не устала; я же говорила – кожа и одежда должны срастись, а они быстро этого делать не умеют. Не спеши. Да и я собиралась кормить тебя нормальной едой, какую все в деревне едят, пора и тебе привыкать, а от бродила на одежде пятна остаются – некрасиво, а ты неизвестно как будешь есть сам, еще зальешься кашей. Ноги помыть можно, а штаны испортишь – жалко.

– Жалко, – согласился я. – Очень они у тебя красивые получились… А простыню зачем убрала? Ты смотришь, а я защититься никак не могу.

– А зачем тебе от меня защищаться? – удивилась Нава. – Это если кто плохо смотреть станет, защищаться надо. У нас могут так посмотреть, что вдруг чирий выскочит на нехорошем месте или кожа зудеть станет. А то могут заставить волосы вылезти с красивого места, с головы например, а залезть на непотребное для них место – на нос; как Кулак ругается, если сильно осерчает, то и правда, вырастут… Или на заду… Представляешь волосатый женский зад?!

– С трудом, – засмеялся я. – Эту святыню лучше не трогать.

– А были случаи, – вздохнула Нава. – Или на бровях волосы становятся длинные, как на голове.

– Какие-то ты все страсти рассказываешь, – покачал я головой.

– Это чтобы ты не думал, что я плохо на тебя смотрю. Я на тебя хорошо смотрю: шрамам говорю, чтобы они быстрей зарастали, а кости лучше срастались. А еще я смотрю, как ты не похож на наших лесных мужиков. Сложение совсем другое, более легкое, гибкое. Наверное, правильно – в летающих деревнях такие и должны жить…

– Я в городе жил, – вдруг вспомнил я. – Летающая деревня – это просто способ передвижения там, где дорог нет, по воздуху.

– Как птицы?

– Ну почти как птицы, разные способы есть.

Я чувствовал, что они есть разные, но какие именно – не вспоминалось.

– Старец тоже все про Город талдычит: в Городе то, в Городе се, надо в Город сходить – там скажут, чего нельзя, а то никакого порядку не стало. Но все думают, что никакого Города нет, потому что, кто туда ни уходил, больше не возвращался.

Я принюхался. В доме все отчетливее пахло дрожжами. С запахом всплыло и слово. И установилось соответствие между понятиями «дрожжи» и «бродило». Дрожжи – это нечто концентрированное, а бродило – типа закваски дрожжевой.

– Что, почуял? Закрутил носом? – обрадовалась Нава, заметив познавательные жесты моего носа. – Точно, подходит еда. Я чувствовала, когда ты проснешься. А не проснулся бы – пришлось бы будить. Еде нельзя позволять перебродить – потом живот пучить станет… Ну, давай подниматься будем.

Мы общими усилиями сначала посадили меня на лежанке, потом тихо-тихо, мелкими шажками перешли к столу, где я сел на второй табурет.