Дарья Зарубина – Время учеников, XXI век. Важнейшее из искусств (страница 19)

Я достал одну сигарету, но Хинкус потряс пачкой, разрешая взять еще.

– Берите, Петер, – по-отечески шепнул он. – Хуже нет, чем сидеть без курева.

– Да у меня в комнате… – начал было я.

– Ну что вы, – отмахнулся Хинкус. – Всегда должен быть запас на черный день. Тогда он никогда не настанет. Не могу я так больше, Петер, – добавил он, закуривая. – Все это не для меня, понимаете? Я человек пожилой, и мне туго приходится, когда все бегут, орут, хлопают… И главное, никто никому ничего не объясняет…

Хинкус уже не раз признавался мне, что здорово дрейфит, когда видит направленные на него объективы кинокамер. Я поддерживал его как мог. Но старик постоянно нервничал. Что, впрочем, совершенно не мешало делу, и подавленный и задерганный Хинкус был волшебным бальзамом, щедро пролитым судьбой на жаждущую идеальной достоверности душу режиссера.

– Вот! – орал Меб, указывая коротким пальцем на беднягу Хинкуса. – Вот как надо играть! И не говорите мне тут про эти свои системы!

А Хинкус снова волок меня на кухню и, нервно закурив, жаловался на «барскую любовь».

Вот и теперь я видел, что старика что-то сильно волнует.

– Петер, – снова начал он, – через полтора часа будут снимать сцену на крыше. А мне не выдали сценарий. Кревски говорит, что я гениален и все пойму по ходу действия.

– Ему нужна непосредственная реакция. – Я постарался, как мог, утешить беднягу, но он поморщился и долго и тоскливо затянулся сигаретой.

– Не могу я так, – снова повторил он, давя в пепельнице докуренную сигарету.

В дверях появился дю Барнстокр и молча присел рядом, закуривая. Хинкус снова вздохнул, тяжело и грустно, и забормотал. Барнстокр поймал его взгляд, улыбнулся.

– Что-то вы совсем расклеились, дружище, – произнес он и извлек из рукава двух леденцовых петушков на палочке. Хинкус немедленно замолчал и даже, бедняга, переменился в лице. Он принял петушков, засунул их себе в рот и уставился на великого престидижитатора с ужасом и недоверием. Тогда господин дю Барнстокр, чрезвычайно довольный произведенным эффектом, пустился развлекать нас умножением и делением в уме многозначных чисел. Хинкус заметно повеселел.

– Слушайте, Казик, вы что, действительно фокусник? – наконец озвучил я давно мучивший меня вопрос.

Барнстокр засмеялся и пожал плечами.

– Увы, мой друг, – проговорил он. – Еще пару месяцев назад я мог только развлечь подростков, показав летающую даму, чем и исчерпывался мой запас фокусов.

– Но как же все это… фиалки?…

– Петушки? – добавил Хинкус, вынимая леденцы изо рта.

– Я, друзья мои, не фокусник, но большой упрямец. И уж если я вижу достойную цель, то не могу удержаться от того, чтобы не достигнуть ее, – иронично заметил дю Барнстокр и, картинно откинув полы пиджака, извлек из карманов брюк несколько брошюр, снабженных разлохмаченными закладками и пересыпанных между страниц засаленными листочками с чертежиками, картинками и плотно посаженными одна на другую черными строчками.

– Вы умеете учиться, – уважительно произнес Хинкус.

– И люблю, – добавил дю Барнстокр, загружая обратно в карманы свои бумажки. – Хотя, признаюсь, я все-таки уже очень много лет прилично играю в карты, что, пожалуй, было мне неплохим подспорьем.

– Вы, наверное, очень умный, – пробормотал Хинкус, на что дю Барнстокр счастливо и весело рассмеялся. – А я вот не очень умный, – чистосердечно посетовал Хинкус. – И кое-что я совсем не понимаю…

– Зато вы искренний и добрый человек, друг мой, – попытался утешить старика дю Барнстокр, но Хинкус, словно не слыша его, продолжал:

– Я не понимаю, например, почему все так носятся с этим Мозесом?

– Да просто всем интересно, что за новый экспонат раздобыл Кревски в нашу кунсткамеру, – резко ответил я.

– Виварий, – поддержал дю Барнстокр.

– Террариум, – добавил я.

– Гадюшник, – внес посильную лепту Хинкус, и мы с Казиком были с ним полностью согласны.

Глава пятая

Я зашел к себе, взял полотенце и отправился в душ. Из соображений ли достоверности или по какой-то чисто сантехнической причине душ оказался заперт. Я постоял немного, в нерешительности крутя пластмассовую ручку. Посмотрел на деревянную лестницу, ведущую на крышу.

Там уже все давно было готово. Наверняка расставлены на снегу софиты и Рон, сутулый и нахохлившийся, как старый гриф, согнулся над камерой. Через неплотно прикрытую дверь застекленного павильончика и распахнутую фанерную на крышу были слышны бормотание и театральные вскрикивания Кревски. Видимо, он объяснял Хинкусу «художественную задачу».

А все-таки свинство, что душ заперт. Или там кто-то засел? Да нет, тихо… Я еще раз подергал ручку. А, ладно. Бог с ним, с душем. Успеется. Я повернулся и снова пошел к себе, но мгновения покоя, выделенные мне на сегодня судьбой, истекли, и возле номера я застал целую толпу народу, точнее, хвост толпы. Ее большая шумная голова уходила в недра спальни госпожи Мозес. Монтировали декорации. Пожалуй, выгони всех их на улицу, подумалось мне, и выйдет жиденькая группка, но в условиях не слишком широкого коридора отеля из не более чем десятка человек образовалась внушительная давка.

– Что, интересно? – спросил я кого-то из толпы.

– Жуть, – резюмировал кто-то другой, совершенно не тот, к которому я обращался.

Я, с трудом пробираясь между затянутыми в спецовки плечами, протиснулся к своему номеру, но не смог открыть дверь, а лишь приотворил ее сантиметров на пятнадцать. В образовавшуюся щель я, мысленно бранясь, просунул полотенце и дотянулся до висящей на стуле возле двери куртки.

Отель, бывший некогда дивным оазисом уединения и покоя, напоминал разворошенный улей. Он жужжал развешенной и расставленной повсюду аппаратурой, стрекотал камерами, щелкал хлопушками и банками газированной воды.

В какой-то момент меня снова охватила паника. Я почувствовал, как эта кишащая толчея затягивает меня, увлекая в глухой механический гул, в темные, копошащиеся глубины.

Я выскочил наружу с радостью утопающего и, насколько хватало легких, набрал в грудь холодного воздуха. На крыше сидел облаченный в шубу Хинкус. Дамочка в фиолетовом трико остервенело пудрила ему вечно сияющий, как спелая слива, нос. Я радостно помахал ему рукой. Лицо старика потеплело, и Хинкус помахал мне в ответ, после чего у самого его лица клацнула хлопушка.

Бедняга сидел, стискивая рукой горлышко бутылки. Что-то не задалось, и перед ним свирепствовал неутомимый реж, размахивавший в воздухе пачкой листов сценария. Меб отошел, снова лязгнула хлопушка. Хинкус взглянул перед собой, но тут лицо его заметно исказилось. Он привстал, а точнее, медленно выполз из кресла и начал, заслоняя руками лицо, продвигаться в сторону края крыши. Меб окликнул его, но результат его окрика оказался прямо противоположным. Вместо того чтобы остановиться, Хинкус обернулся, сделал пару резких шагов и, раскинув руки, с криком рухнул вниз.

Правое колено вывернулось. Черная брючина треснула, и из-под нее, в красных обрывках, выскочила белая головка кости. Но Хинкус словно бы не заметил переломанной ноги и еще пару шагов прошел, глухо рыдая и хрипя. Я не успел опомниться, как к нему подскочили, поволокли, и через минуту за отелем взревел вертолет. Из здания вслед за взъерошенным Мебом выскочили Мила, дю Барнстокр, Сневар, Рон и еще какие-то люди. За ними бросился с лаем до этого без дела слонявшийся Лель.

– Что значит «недоступен»?! – орал Кревски, прижимая к уху телефонную трубку. – У нас чрезвычайное происшествие! Все летит к чертям собачьим, а вы говорите «недоступен»!…

Видимо, кнопка «1» на этот раз не оправдала ожиданий режиссера, потому как даже из-за угла здания я слышал, как он возмущается и ревет, словно раненый гризли, и призывает гнев небес на многие десятки голов, некоторые из которых он не поленился перечислить по именам.

По всей видимости, в вертолете вместе с травмированным Хинкусом отчалил только Меб, потому что через пару минут, после того как аппарат скрылся за горизонтом, вернулись, оживленно переговариваясь, дю Барнстокр и Сневар и, не обращая никакого внимания на мои просьбы подождать, вошли во второе здание. Следом появился подавленный и еще больше обычного ссутулившийся Рон.

– Актриса, чертова кукла, – бормотал он, встряхивая головой, как собака, которой в ухо попала вода. – Актриса…

– Кто? – бросился к нему я.

– Ольга, чертова кукла! – автоматически ответил Рональд. – Выпьем, парень, – неожиданно, словно только что заметил меня, предложил он. – Тут такое дело, что обязательно надо выпить.

– Да как Хинкус-то? – спросил я.

– А что ему будет? – отмахнулся Рон. – Он у нас старикашка крепкий. Говорят, перелом ноги да легкое сотрясение. Ногу-то гипсом залепят – быстро в норму придет. Я за голову его больше беспокоюсь, такая штука бесследно не проходит.

– Что произошло-то? – потеряв терпение, прикрикнул я, но оператор не только не обиделся, но даже не заметил моего окрика.

– Представляешь, это она его… – пробормотал он.

– Ольга?! – не понял я. – Хинкуса с крыши скинула?!

– Да при чем тут скинула? – рассердился Рон. – Я и сам вслед за ним чуть не сиганул! А Хинкуса еще Кревски все подготавливал, чертова кукла. Говорит, сейчас, господин Хинкус, на вас пойдет Ольга и попытается вас напугать… Ну и он, Хинкус, естественно, ждет. В лице ни кровинки, в глазах что-то такое, затравленное. Хуже нет – ждать такую засаду. А Кревски только этого и надо. Счастлив, дурак, улыбается. Ну и тут Ольга. Идет вроде сама собой, только руки вперед выставила, словно толкает Хинкуса от себя. Смотрю на нее – и оторваться не могу, глаза отвести силы нет. И страшно. Так страшно, что никому не пожелаю. Я по молодости в горячих точках снимал, так даже там такого страху не чувствовал.