Дарья Зарубина – Настоящая фантастика 2012 (страница 34)

– Ящик, активировать «Параноик»!

– ОТСТАВИТЬ!

– Геббельс, заткнись! «Параноика» к бою!

Ага, шарахнулся! Знает, чем может кончиться, если комп начинает орать дурным голосом и мигать всем, чем можно.

– Ящик, дезактивировать «Параноика»!

– Пилот, ты что, сдурел?

– Геббельс, ты что, не понял, что нас только что чуть не сбили?

Расходимся. Присматриваемся. Экономим горючку. Транспорты ближе.

Под нами – море.

Он что, тоже сдурел? Или где-то ждет подводная лодка?

Нет. Снова задрал нос. Атмосферным движкам – форсаж, закрылки – ноль, тормоза – ноль… ах, они и так в нуле, хорошо… Геббельс, держись! сколько? да немного, два-три «же» положительных.

Сейчас мы подпрыгнем тысяч на сорок. Движки сдохнут на тридцати. Если включить орбитальные – подпрыгнем на сто. Потому что выше горючки не хватит. А потом?

Опять планировать, но уже на 0,5–0,7 маха? Да амеры нас из рогаток снимут. Или, того хуже – подгонят того же рэптора с телекамерой и будут весь этот позор транслировать на весь мир.

А что делать, что делать!..

– …не допустить подъема, как понял, не допустить подъема, как понял, не…

– Понял, мать вашу!

Как я его не допущу, если нельзя огонь открывать? Лазером в фонарь посвечу? Ага, сзади. В зеркальце заднего вида. Ну идиоты, ну придурки, весь генеральный штаб…

Я ругался, но знал, что делать, и они знали. Потому и составили фразу так обтекаемо. «Не допустить». Ишь, ты. Нет, чтобы прямо сказать – пригрозить столкновением.

– Ящик, орбитальным движкам… мощность сто… импульс двадцать… знаю, что в атмосфере нельзя… Старт!

Ах, да. Геббельс, приготовься… кажись, готов. Хоть бы прокладку успел закусить… нет, не успел. Пропали зубы… и хрен с ними, тут бы голова не пропала!

Дистанция тысяча. Скорость сближения сто. Дистанция семьсот. Скорость сближения сто. Дистанция триста. Скорость сближения сто…

– Ящик, орбитальным движкам тормозить! Мощность сто пятьдесят. Ах, да. Геббельс. Приготовиться к отрицательным… Хоть бы глаза не выскочили.

– Ящик, орбитальным стоп!

Проскочил. Как, собственно, и планировалось.

Что, не нравится?

Никому не понравится, если из-под брюха выскакивает боевая машина и закрывает обзор. Кто хочешь «стоп!» заорет и джойстик на себя дернет.

Получилось. Что там прямо по курсу?

Азия. Сахалин. Китай… они что там, с ума сошли? А, проскакиваем… на тридцати с чем-то тысячах, правда, могут и достать… но вроде проскакиваем. Монголия.

Хм… Рухнем в степи, транспорты если даже и опоздают, то не страшно, а от кочевников как-нибудь отобьемся… если не сами разбегутся…

Высота 10 000…Скорость – 0,7. Враг падает. И мы падаем.

Воздух ревет на крыльях, вихри срываются с законцовок… снизу, наверное, красиво – а из кабины страшно. Там где вихри – там и штопор.

Сволочь! Да что же он делает!

Разворот. Пике. Ящик, закрылки! Ящик, тормоза! Ящик, шасси… отставить шасси.

Ушли.

Дистанция – 6000… 10 000… 15 000… ушли, сволочи! Тоже, конечно, хлопнется, но далеко. Можно попробовать догнать на земле – но транспорты будут на месте раньше.

Ящик, приготовиться к катапультированию… высота 5000… 4000… Геббельс, ты готов? Эй, отзовись! Геббельс, мать твою! Ящик, фонарь долой! Ящик, катапультировать оператора!

Паффф!

Сто лет не дышал земным воздухом. Неочищенным, злым, ревущим и бьющим в затылок.

– Ящик, падение на вражеской территории. Самоликвидаторы активировать. Катапультировать пилота!

…и прощай.

Снизу бегают то ли кони, то ли овцы, костер горит, юрта стоит. Вот живут люди, а! И никакие принцессы от них не бегут. Попросить, что ли, политического убежища?

Хлоп! Земля больно бьет по ногам, по бокам, хочет добавить по морде, но я уворачиваюсь. Ко мне уже скачет доблестный воин Алтын Хуяк в блестящем доспехе… ах, пардон, это у него телогрейка такая, а блестит, скорее всего, от жира – правильно, не об собаку же вытирать руки после еды?

Где там мой пакет с золотом и надписями на девятнадцати языках?

Бар был мерзким, мелким и маленьким. И пиво в нем было мерзким. И рожа у бармена была мерзкая, а кроме того, он постукивал в безопасность. Кто о чем болтает, кто с кем и по сколько пьет. Но других баров не было, а этот был.

Обмывали мою Большую Бляху – на грудь, и бляхочку – на погоны. Коллеги смотрели завистливо. Пытались намеками разузнать – за что? – однако вместе с бляхой мне вручили еще две подписки. Одну, естественно, насчет вылета. Вторую – насчет первой. В обоих случаях грозились высшей мерой и наездом на родственников. Прямо об этом, конечно, не говорилось – но гебист намекнул.

Сволочь. Кругом одни сволочи.

В дальнем углу тихо веселилась еще компания. Замкнуто веселилась, невесело.

Я совершенно не удивился, когда из нее выбрался Геббельс и издалека кивнул – подойди, мол.

Ну, подошел.

Даже после двухнедельного курса реабилитации его морда была помятой, и двигался парень тоже как-то не так. Что он там спрашивал насчет профессиональных болячек? Теперь может прочувствовать на своей шкуре. Суставы ломит? Головка болит? Позвоночник хрустит?

А что ты хотел. Это ж двадцатка, не хрен собачий. Некоторые и на восьмерке дуба дают.

За все это время о нашей милой и популярной принцесске ТВ не сказало ни слова.

Говорят, у тех, кто вместе побывал под сильной опасностью, возникает чувство родства. Врут, сволочи. Даже разговор не клеится.

– Говорят, бляху получил?

– Ага, получил.

– Я тоже…

– Ну поздравляю.

М-да… дядьке бы микрофон в руки – он бы заговорил.

– А чем кончилось-то, не расскажешь? Поймали?

Пропагандист посмотрел сначала на бармена, потом на меня.

– А как же. Все о’кей. Парень, говорят, сопротивляться пытался – так его при попытке к бегству… того. Оказался знаешь кем? О, ты не поверишь!

Глаза агитатора загорелись, и речь вдруг стала гладкой, как на пятнадцатиминутке ненависти… пардон, новостей.

Однако диктору в телевизоре ответить нельзя. Так что у меня была уникальная возможность.

И как вы думаете, что я ему сказал?

– Геббельс, заткнись!