Дарья Зарубина – Избранники Смерти (страница 37)

– Мне бы, это, Ханну повидать, – пробормотал он глухо.

– Ханну? – перепросила девка обеспокоенно. – Захворал, что ль, кто?

– Отчего ты думаешь, что захворал? – впился в лицо девчонке взглядом возчик.

– Да оттого, что ты, батюшка, к лекарке пришел, да притом ко княжеской. Значит, дело плохо. А коли не заболел… – Девчонка потянула на себя дверь, да возчик не дал затворить, положил лапищу на пухлую девичью ручку.

– Не сердись, пособи. Жена рожает, да который час уж не разродится.

Девчонка поджала губы и, бросив ему, чтоб ждал на крыльце, пошла в дом. Бородатый, выждав немного, двинулся осторожно за ней, а за ним – кляня себя за собачье любопытство – юркнул Прошка.

– Ну уж потолкуем мы с тобой, княжеская лекарка Ханна, – посулил в полутьме бородач. Нехороший голос у него был. Как раньше, в лесу, когда почитал себя бородатый возчик едва ли не всему лесному городу хозяином.

«Хозяйка! Спасать надо! Бежать!» – вспыхнуло в голове у пса, и он, засучив со стуком когтями по полу, рванул, едва не свалив бородача, вперед за девкой. Ударился тощим боком о стену, напомнили о себе болью еще не зажившие раны. Отыскать хозяйку первому, спасти, защитить! То-то она плакала. Несладко ей тут, в чужом доме.

Проходимец метнулся в один переход, угодил в тупик, в какую-то кладовую, рванул в другой. И вновь налетел на препятствие. Его ли вина, что весь песий мир на уровне хозяйских сапог – опять врезался Проха в чьи-то ноги.

Ахнула хозяйка, зажала ручкой рот, заплакала снова.

– Это только собака. Не бойся, – сказал тот, кто стоял рядом с нею. В свете из небольшого оконца увидел Проходимец только половину его лица, грозно сошедшиеся брови, прямой нос, горящий гневом грозовой взгляд. Страшный, гордый человек! Властитель Чернский!

– Не молчи, Ханна. Он это был? Тот, кто над тобой покуражился?

Хозяйка замотала головой. То ли нет, то ли да, не разберешь.

– Постой-ка, – склонился князь к Прохе, взял пальцами снизу за морду, повертел, разглядывая, заставил пса поворотиться, показав тощие бока. – Хоть и худ, и порван, а все равно хорош. Знаю я эту псину. И хозяина ее знаю, и если он тебя обидел, то забуду, что задолжал ему – собственной рукой клеймо поставлю.

– Нет, – всхлипнула хозяйка. – Мой это пес. Мой. Потому и за возом тогда увязался, его-то чужой личиной не обманешь.

– Твой-то твой, а сейчас другого на двор привел…

Громыхнули большие сапоги. Вот-вот выйдет из-за угла возчик Славко. Князь провел над хозяйкой белой холеной рукой и тихо шепнул: «Невидима».

– Не берет меня сила, Владислав Радомирович, – проговорила хозяйка тихо.

– Тебя не берет, а ему глаза отведет.

Он крепко схватил за шиворот Проху. Пес уперся лапами в выскобленный добела ретивыми девками пол, да только из такой-то железной хватки разве вырвешься?

– Ну, здравствуй, Борислав Мировидович, говорят, жена у тебя рожает, Ханну зовешь на повой.

Бородач уж понял, что зря не в свою нору забрался. Посмотрел виновато из-под косматых бровей на господина. Опустился перед ним на одно колено, потянулся поцеловать край одежды, но князь отступил, не позволил коснуться.

«Вот ведь шкура человечья, – подумал Проходимка, – видно по глазам гордеца, что гнев его так и душит, ярость глаза застилает, а на лице хоть бы складочка».

– Позволь, княже… – начал возчик.

– Да не знаю, позволить ли. Уж не лгун ли ты, Борислав Мировидович. Последний раз видел я вчера твою супружницу, и уж очень она сокрушалась, что жив ты, что из дому ее выгнал. Сказал я ей, что ты в своем праве, а если еще вспомнить, сколько она за твои руки золотом не за дни – за годы получила, так при хорошей памяти и ручку свою белую на Страстной стене недолго увидеть. Отъелась и правда на моих-то подачках твоя благоверная, да только едва ли была на сносях, а тут нате, который час не разродится.

– Прости, Владислав Радомирович, ветер попутал. Мне бы Ханну повидать. На одно слово.

Словно почуял что, глянул бородач в угол, куда забилась хозяйка, и Проха задергался в руках князя, рванулся к ней. Возчик поднялся, хотел шагнуть к собаке.

– Какое это слово у тебя к моей лекарке? Из дому и ненадолго не пущу. Княгиня вот-вот разродится. Мне скажи, а я передам.

Бородач засопел. Князь толкнул к нему Прошку, так, что тот упал. Плохо еще слушались слабые лапы.

– Бери псину свою и уходи, Славко. Долг мой тебе от этого дня выплачен сполна. Но если еще раз увижу тебя рядом с теремом моим, рядом с Ханной…

Голос князя, становившийся все тише и глуше, превратился в утробный рык. Проха рванулся в угол и припал к ногам Агнешки. Она попыталась его оттолкнуть, да не тут-то было. Заскучал Проха так люто, что, казалось, прирос.

– Не он это, – не выдержала хозяйка. Шепнула едва слышно, но бородач услышал, закрутил головой.

Услышал и князь. Гнев все еще клокотал в нем, но уже не было во взгляде угрозы.

– Не моя это собака. Стряпухи… то есть, лекарки этой, Ханны. Не погуби, Владислав Радомирович! Дай с ней перевидеться. Сказал манус один, что она ему руки вылечила, силу вернула. Если может она силу возвращать, так я все ей отдам, до смерти служить буду как холоп, только пусть попробует, пусть вернет хоть толику, хоть каплю. Столько лет руки словно мертвые! И сам я словно и не жив. А тот, кому жить охота, за всякую соломинку хватается…

Услышав о манусе и его исцеленных руках, Агнешка стала белее полотна, не удержалась, оперлась на стену плечом. Князь бросил на нее тяжелый взгляд, который лекарка все-таки, хоть и с трудом, выдержала.

– Опять лжешь, манус Славко, – проговорил Чернский хозяин с нехорошей полуулыбкой. – Верно, будь в Срединных землях манус, которому удалось после встречи с радугой силу вернуть, уж все бы о нем болтали. Знал бы я…

Бородач осенил себя Землицыным знаком и снова повалился на колени.

– А ну-тка глянь-ка мне в глаза, манус Борислав, – приказал князь глубоким властным голосом. – Прямо глянь, как господину своему.

Проха шкурой почувствовал, как все переменилось. Словно ветер пролетел между князем и бородачом. Взгляд возчика заволокло туманом, а князь, напротив, впился тому в лицо ясным взглядом, словно коршун.

– А тем, кому разговор наш не надобен, – проговорил он, не спуская взора с бородача, – повелеваю прочь пойти, да только не вздумает пусть этот человек бегать. Поздно бежать.

Проха почувствовал на затылке ледяную от страха руку хозяйки. Агнешка схватила его за ошейник и поволокла прочь по переходу так скоро, что Проха еле лапы успевал переставлять да скреб когтями по полу. Не скоро она выпустила из пальцев ошейник, к тому моменту Прошка уж понял, куда идти – на запах из кухни, и шел охотно.

– Да с кем же ты пришел в Черну, Проходимец, если не с Иларием? Эх, жаль я, как князь Влад, не умею в мысли всего живого проникнуть. А ты ответить не можешь, бедолага. Как я тебя в тереме оставлю? Ведь со свету сживут меня и Надзея Черная, и княгини обе.

Хозяйка протянула ему кусок пирога с солониной, и Проха, в одно мгновение проглотив все, облизал ей руки.

– Ханна! – раздалось из глубины дома. – Княгиня на прогулку желает. Поди помоги.

Агнешка заметалась взглядом по кухне. Догадался Проха: ищет, куда пса от глаз господских спрятать. Повинуясь легкому тычку, он влез под лавку и замер.

Хозяйка выскочила за дверь.

Проха лежал, глядя, как медленно опускается на пол на тонкой белой нитке блеклый проснувшийся после зимней спячки паук. Думал: что теперь? Велит ли ему белый пес идти прочь или остаться при хозяйке? Не уедет ли из города Иларий, пока Прошка лежит тут с пауками и таится от грозных обитателей чернского княжеского терема? Вернется ли с разговора с князем бородатый возчик и не сгонят ли, если не вернется, из дому старика-рассказчика и маленького хозяина?

Задумался Проха, чей же он теперь: кому друг, кому слуга.

Будь его собачья воля, разорвался бы он на десяток гончаков да разбежался в разные стороны. Ленивый Проха вернулся бы в Бялое, на псарню князя Якуба. Проха жалостливый рванул бы обратно в дом бородача, чтобы утешить слепого мальчика-певца – плачет, небось, думает, убег его пес. Проха благодарный побежал бы искать мануса Илария – за спасение в ноги кинуться, отплатить добром за добро, как раньше бывало. Уж как нравился Проходимцу Илажка, сил нет. Все от баб манус пострадал, а будь с ним верный пес, так и не бывать бедам, изгнал бы смертный запах от мануса Прошка, не позволил бы Безносой подкрасться к синеглазому. Отправил бы Проха братьев-близнецов по дворам, по чужим землям, а сам остался при лекарке. Не мог он от нее так просто уйти, как отыскал. Словно пуповиной стали они связаны, когда в смертный час вышла Агнешка с того свету на Прошкин зов.

– А ну, вылазь, шуба блохастая! – раздалось над ухом. – Больше дела у меня нет, тебя по всему терему искать, приблуда!

Проха забился глубже, но его потащили за хвост, на голову обрушилась пыльная метла.

– Пошел! Пошел! – закричала девка, пихая его метелкой.

Проха зарычал и хотел было вцепиться в метлу, но вместо этого подскочил и схватил со стола пирог.

– Ах ты скотина! – заверещала девка.

– Что ты кричишь, Павка, княгиню потревожишь, она велит косы тебе вырвать, а я помогу. Нашла где орать! На полтерема слыхать.

Этот голос Проха узнал бы из тысячи – старая хозяйка! Вот уж привела судьба так привела.