Дарья Вознесенская – Отбор для невидимки (страница 3)

Страж значит. И в этом мире страж… В том скинули, в этом добили. Потом за ночь залечили.

События, произошедшие со мной за последние сутки,  стали перед глазами совершенно четко..Я вдруг в полной мере осознала, что происходящее… вовсе не сон.

Ведь каждый мой шаг был логичным. А каждое происшествие имело свою причину, пусть мне и не всегда понятную, и следствие. И каждое физическое ощущение… казалось совершенно реальным…

Дальнейшее я помню смутно. Кажется, я начала качаться и верещать, как умалишенная, сдирать с себя незнакомые тряпки, требовать найти ту сволочь, что меня скинула  с моста и еще много чего. Вокруг меня бегали какие-то люди, потом другие люди, потом пришел уставший мужчина с бородкой с проседью и провел над головой руками, а после меня скрутили, заставив выпить горькую и жутко противную настойку…

И дальше я снова провалилась в беспамятство. Чтобы очнуться в темноте, привязанная, среди похрапывающих тел, и с ясной головой.

Я – в другом мире. В который меня, в прямом смысле, выпнули. Со знанием языка, но без денег, без представлений о местных реалиях, без знакомых и без имени… Знают ли здесь о существовании  других Вселенных? Или окончательно примут меня за сумасшедшую, если я начну об этом рассказывать?

Всхлипнула и подавила этот всхлип.

Мне стало очень страшно: от смерти в лесу меня спас случай и добрая воля неизвестного вэя, но как я выживу здесь и дальше?  Не имею представления. А главное – как я смогу вернуться домой?

Утро не принесло мне ответов, только настороженные взгляды окружающих. Я уже знала, из подслушанных разговоров, что  очнулась на постоялом дворе, а хозяин этого двора решил сэкономить и поселил меня со своими же служанками, а не в комнате для постояльцев.  Извинилась за свою истерику перед девушками и мэсси Иридой, оказавшейся экономкой, пробормотав, что и правда сильно ударилась головой. И осторожно вызнала, сколько я еще могу задержаться, пока меня… выхаживают.

Всего два дня? Я была в полной растерянности. А дальше что?

Боясь неосторожным словом или жестом выдать себя – ведь не известно, как бы это восприняли, вдруг у них тут верят в ведьм и меня сочтут одной из них – я по большей части молчала. И вообще пребывала в каком-то слегка заторможенном состоянии – слишком уж много всего произошло в моей размеренной жизни. Будто кто-то решил подшутить надо мной и моими мнимыми страданиями и устроить мне страдания настоящие.

Я сообщила, что почти ничего не помню. Откуда я и куда направляюсь. И не знаю,  куда идти – меня обокрали, потом выкинули в реку, отсюда все мои проблемы и внешний вид. И не будет ли хозяин столь добр, что даст мне работу? Буквально за кров и еду…  Пока я не вспомню все окончательно.

Лысый и обрюзгший мэрр Виру, на чьем постоялом дворе я оказалась, выслушал меня, задумчиво пожевал губу, оценивающе окинул взглядом мою фигуру и нехотя кивнул.

– Но если узнаю, что обманываешь! – погрозил он мне огромным кулаком.  – Зовут-то тебя как?

Я вздохнула.

«Маша» на их манер звучало уж слишком экзотично, да и фамилию Шайновская я вряд ли рискну произносить. Что ж, придется отказаться еще и от своего имени.

– Мэсси Мара Шайн, – сказала, скромно потупив глаза и присев в неглубоком реверансе.

Глава 3

Ветер сегодня дул особенно зло, и я окончательно продрогла, пока развешивала на заднем дворе тяжелые, мокрые простыни.

Потому постаралась как можно быстрее вернуться в дом и пристроиться возле огромного очага, делая вид, что убираю золу и щепки вокруг, но, на самом деле, в надежде согреться.

Я жила здесь уже больше недели – точнее, десятницы, которые были в этом мире вместо недель – и впадала во все большее уныние от происходящего. Потому как совершенно безрадостное существование, что называли здесь жизнью, для современного человека казалось полным убожеством.

Я даже не задумывалась раньше, в насколько комфортных условиях мы живем.

Яркое освещение – не чета лампадам и свечам, из-за робкого света которых постоянно приходилось бродить в полумраке. Отсутствие щелей в дверях, окнах и даже стенах. Удобные матрасы и теплые одеяла. Горячий душ и зубная паста. Блин, туалетная бумага! Да и, собственно, сам туалет. И возможность надевать каждый день чистую одежду…

Я подозревала, что в богатых домах – уж если были благородные вэи, почему бы не иметься и зажиточным домам и замкам? – дела с гигиеной обстояли получше, как и с нарядами, но в моем распоряжении оказался лишь один на всех кувшин с холодной водой в общей спальне, две смены белья, состоящей из панталон и грубой рубашки, которые мне еще и пришлось отстирывать после предыдущей владелицы, ботинки без завязок и серое бесформенное платье, закрывающее меня от подбородка до пят,  с полагающимся к нему передником и чепцом. Вот и все мое имущество. Даже не мое – выданное. Собственно, не считая бордового костюма, блузки и трусов с лифчиков из той, другой жизни, которая, почему-то, казалась мне теперь очень далекой, будто с момента падения прошло не десять дней, а год, у меня не было ничего. Даже сумка с туфлями потерялись там, где меня сбил с ног пышт, а на новые вещи, вроде куска мыла или личного полотенца, надо было еще заработать.

Теперь я с уверенностью могла сказать, что знаю об аскезе всё…

Я мерзла с утра до вечера, а ночью особенно, хоть спала в платье – тонкое одеяло и крохотная печурка не грели не капельки. Вставала, чтобы кое-как умыться ледяной водой, расчесывалась обломанным гребнем, который мне выдала жалостливая служанка, справляла свои надобности в ветхом строеньице на улице – хорошо хоть не у всех на виду – и получала свой завтрак. Кусок хлеба и стакан теплого молока, отдававшего мокрой псиной… Когда я попробовала его первый раз и выяснила, из кого его надоили, меня едва не стошнило, и два дня я не прикасалась к глиняной кружке с бело-желтой бурдой. Но потом здравый смысл и голод заставили меня пересмотреть свою позицию: я выпивала его залпом, зажав нос, стараясь думать о витаминах и полезных жирах, и бормоча что-то о том, что пышт, оказывается, не только ценный мех и самое быстрое средство передвижения, но еще и много-много мяса и молока…

Мясная похлебка из пышта и клубней, напоминающих тыкву, оказалась самой дешевой едой в этом мире, потому варили ее в огромном котле еще с вечера, и кормили всех работников, а также путников победнее, что могли позволить себе заплатить лишь самую мелкую монетку за обед.

Для мэсси побогаче у хозяина находилось рагу из дикой птицы, и рассыпчатая крупа, и горячие булочки с белым-белым сыром, на который я могла лишь облизываться. И задумывалась, порой, а что подали бы здесь вэю? О них говорили с придыханием, как о каких-то небожителях, вот только  на нашем дворе, незатейливо названном «У Виру», они не останавливались.

Впрочем, может, это и к лучшему… Я и от богатых мэсси наслушалась немало. В этом мире, название которого мне так и не удалось узнать – ну не спрашивать же, в самом деле, других слуг – было строгое разделение по сословиям. И те же торговцы и их жены в теплых шубках, при взгляде на которые меня одолевала черная зависть, обращались с нами как с существами самого низкого сорта. Грубые окрики и приказы, хамское отношение и тычки, щипки за зад от выпивавших по вечерам путешественников, непристойные предложения и даже пара пощечин от недовольных чем-то мэсси сопровождали каждую мою работу. А дел было невпроворот – мы и убирались в комнатах, перестилая постели и вынося ночные горшки. И помогали в готовке. Подавали за столами. Бегали с бельем в прачечную, подметали и натирали полы, таскали ведрами горячую воду на верхний, третий этаж, где останавливались наиболее зажиточные гости, могущие себе позволить за отдельную плату помыться в деревянной лохани.

Я с ужасом смотрела на свои покрасневшие, потрескавшиеся руки, стараясь не думать, что происходит у меня с лицом. И с волосами, которые удалось помыть лишь однажды, выпросив крохотный обмылок, и потом едва расчесав. Я оказалась совсем не приспособлена для жизни в таком мире. Не умела варить мыло из подножных средств – черт, даже формулы такой не знала! Не умела шить, не помнила ни единого домашнего способа выглядеть хорошо, не понимала, как можно ходить с такими болезненными мозолями в грубых, совершенно дубовых башмаках, с ужасом ждала прихода критических дней и изнывала от боли во всех мышцах, не привыкших к такой тяжелой работе. Я похудела еще больше и если бы сумела таки посмотреться в зеркало – этой роскоши не нашлось даже в самых прилично обставленных комнатах – уверена, то обнаружила бы в глазах отчаяние.

Принять то, что я в неприглядном средневековье  – и не в качестве принцессы – оказалось почему-то даже сложнее, чем тот факт, что в этом мире есть магия.

Пока  редкая в моем окружении, лишь на уровне эффектов, что она оказывала, лишь интуитивно ощущаемая – но есть. Меня лечили с помощью магии, зелья и заговоров. Я видела, как, однажды, загонщик делает с взбрыкнувшим пыштом  что-то такое, отчего тот застыл, как вкопанный. Слышала, как шептались служанки, что вон тот, за угловым столом, в плаще и с яркой брошью в виде птицы, перехватившей ворот  – очень сильный маг. И в прошлый раз, когда он останавливался, то одним щелчком пальцев раскидал опьяневших смутьянов.