Дарья Волкова – Встречные взгляды (страница 8)
– А ты вот не можешь, да? Просто сказать «Спасибо, проехали» не можешь, да? Надо обязательно оставить за собой последнее слово?
Вздергиваю подбородок. А что в этом такого?
– Я никогда не оказывалась в таком положении, когда кому-то чем-то обязана.
Цокает языком.
– Всегда сама? Самостоятельная? Самка?
А вот оскорблений не надо! То, что ты спас меня, не дает тебе права обзываться!
Пора уходить. Отступаю назад. Задираю подбородок еще выше.
– Ну, все, ты понял, что я тебе благодарна.
– Нет. Не понял.
Чего?! Чего он не понял?! Я же прямым текстом… А Янек продолжает:
– Подойди ко мне.
– Зачем?
– Подойди, – делаю осторожный шаг вперед. – В тебе роста сколько?
– Сто шестьдесят один.
– Господи…. Шею ведь сверну. Хоть бы каблуки носила.
– Зачем?!
– Вот за этим.
Он наклоняет голову. Он меня целует.
Занавес.
В смысле, у меня в голове опускается занавес.
Нет, я целовалась раньше. Да, с парнями! И в щечку, и даже в губы. Правда попытки засунуть себе язык в рот пресекала. Противно же!
Но это все не подготовило меня к тому, как целуется Лешка Янович. Может, его все знают совсем не потому, что он звезда команды КВН. Может, вообще по другому поводу?..
Мамочка, как кружится голова. Реально кружится. И ноги превращаются в кисель, в сопли, в желе, я цепляюсь за Лешины плечи, чтобы не упасть. И голова запрокидывается сама собой, я чувствую, как его ладонь ложится мне на затылок. Как он прижимает к себе крепче. И продолжает целовать.
Чужой язык во рту – совсем не противно. Это… это вот это дурацкое слово, смысла которого я раньше не понимала – крышесносно. От того, как Лешин язык двигается у меня во рту, как касается моего языка, как я сама – сама! – тоже что-то делает своим языком – от этого сносит. Крышу там или еще что – я не понимаю. Понимаю только, что я хочу это все продолжать. Или даже как-то… дальше… что-то… что там дальше?..
В какой-то момент я вдруг отчетливо чувствую, что там дальше. Леша прижимает меня к себе совсем плотно, и я вдруг чувствую. Ну, то самое, чего мне казалось много в его трусах.
Я теоретически знаю. Только теоретически. Что у парней там бывает много и твердо, когда они хотят этого самого. Того, чего у меня в жизни еще не было. А теперь это большое и твердое упирается в меня. И все головокружения от поцелуя куда-то девается. Зато кисель в ногах внезапно твердеет. Я резко толкаю Лешу в грудь, и со второй попытки он разжимает руки.
Я даже не отступаю. Я отлетаю к двери, прижимаюсь к ней спиной.
Нет. Мне не страшно. Страшно. Но не так, как там, в парке. Леша не сделает мне ничего плохого, я знаю это твердо. А вот сказать… Сказать он может.
Янович резким движением отирает губы.
– Что? Ты не такая?
– Ага. Пошла я… к своему трамваю.
Он ничего не говорит, когда я оборачиваюсь и открываю дверь.
Да-да, я не такая, я жду трамвая.
Дура, наверное.
В нашем районе трамваи не ходят.
У меня с утра настоящее паломничество. Сначала забегает Снежана. Потом приходит Полина. Ноет, страдает демонстративно, вздыхает во весь свой пятый размер.
– Что она за сука такая, а? Вот просто сука сучная. Стервь! Эти столичные все такие… – бубнит Полина, прихлебывая кофе. – Не могли нормальную прислать. Гоняет меня, как девочку. То дай, это принеси. Как будто я у нее на посылках. А я, между прочим… – Полина не соображает, что она там «между прочим» и снова сердито утыкается в чашку с кофе.
– И чтобы рыбка золотая была у меня на посылках…
– Что?
– Ничего. Нормальная она. Адекватная. Ты настоящих стерв не видела.
Полина таращится на меня недоверчиво. А мне не нравится, когда Ленку, мою Ленку называют сукой и стервью.
Лену невзлюбили. Все, с кем она имеет дело. И Полина, и Снежана. И даже мои девки, которым я дал команду все капризы аудитора выполнять тут же и сразу, откладывая все дела – даже они имели неосторожность поныть мне. Я лояльный шеф, девчонок своих берегу, они у меня толковые, почти золотые. Но тут рявкнул профилактически.
Паша, что характерно, сменил гнев на милость. Вчера вон выдал: «Не баба, бульдог. Зато у таких все всегда сходится до миллиметра и до копейки». Пашка технарь до мозга костей, он точность сильно уважает.
– Ой, ты хочешь сказать, что у тебя с ней проблем не было?
– Не было. Все четко, по делу, корректно.
– Это потому, что ты мужик! Красивый видный мужик. А она разведенка-брошенка. Вот она перед тобой свою сучность и не показывает.
И откуда они все знают? И про разведенку, и про брошенку? Но мне и самому надо все-таки раздавить ноль семь коньяка с нашим начбезом и попытать его. Про этого Калинкина.
Полина, еще поныв для профилактики, уходит, напоследок горестно повздыхав, чтобы я оценил, как ее пятый размер может туда-сюда.
А кстати, да. Беру телефон. Где там мой стопудовый вариант? Договариваюсь о встрече на вечер. Ну вот, а завтра после работы можно и с начбезом посидеть. Мне после хорошего секса всегда эффективно думается.
***
– Мутно там, Лех.
Я чокаюсь с начбезом стальными «походными» стаканчиками.
– Не сомневался. Мне б подробностей, Геныч.
Начбез наш, с фееричной фамилией «Гладенький», успешно использует имидж «лампаса от штанины до лысины». На самом же деле – мужик умнейший, хваткий и, что редкость, порядочный. В разумных пределах. Именно поэтому ноль семь коньяка после окончания рабочего дня с ним раздавить можно и даже нужно.
– В разводе. Детей нет. Делят имущество.
Негусто.
– А чего ж она тогда на него работает, если в разводе?
Геннадий вкусно зажевывает лимон, жмурится.
– А спроси. Как это… Высокие, высокие отношения!
– Фото его есть?
Мог бы и сам поискать, но лень. У Гладенького наверняка все есть. Через минуту смотрю на присланное фото в телефоне.
Мда. На что повелась, ЛенСергевна? Ну такой… скользкий на вид. Не старый, а уже с залысинами. А! Мне, кажется, кто-то говорил, что это не залысины, это называется «вдовий треугольник». Ну, все, теперь не овдовеет треугольник, развелся уже. Хотя… Может он себе другую нашел?
– Что, бомбардировщик пошел на запасной аэродром?
Генка крякает, разливает коньяк. Как человек, приложившийся немного к авиации, шутку оценил.