Дарья Волкова – Ты не опоздал (страница 10)

Денег… Смотря сколько. У меня немного есть своих, я коплю. С подарков деньгами, а теперь вот у меня еще и стипендия. Надо выяснить, сколько, тогда можно думать дальше.

Я замираю возле очередной витрины с выпечкой. Смотрю на нее бездумно. И вздрагиваю от вопля.

Это в пекарню зашли мама с ребенком. И он орет — или это она, вообще непонятно — «Купи пирожное! Хочу пирожное! Купи пирожное!». А мама ему пытается объяснить — «Котик, ну тебе же нельзя сладкое». А котик уже валяется по полу и все требует купить пирожное.

Спешно выхожу из пекарни. Интересно, я себя так вела в детстве? Не помню.

А будет ли себя так вести ребенок Богдана?

Если он, конечно, будет.

Пиликает телефон. Это сообщение от Снежаны. Там сумма.

Как будто она узнала, о чем я думаю. Или…

Встряхиваю головой.

Что ж, столько денег у меня есть. Точнее, это почти все мои накопленные деньги.

Стоит ли эта история всех моих сбережений? Я деньги на доску копила. Дорогущую, но классную, для темперирования шоколада.

Шоколад против Богдана. Да вообще, неизвестно, получится ли все. Может, бабка эта… Как ее… мошенница. Деньги возьмет и ничего не сделает. Или ничего не получится.

А если получится? Нафиг мне шоколад без Богдана?!

Снова какой-то противный холодок внутри. Из пекарни выходят женщина с ребенком. Тот самый «котик». В руках у него пирожное. Добился-таки своего.

А вот если бы кто-то года три назад заплатил, то что — этого перемазанного пирожным «котика» в комбинезоне сейчас не было бы? Холодок расползается сильнее. Я понимаю, что вот этот перемазанный и недавно орущий пожирает мою решимость точно так же, как пирожное. Жадно. И лыбится чему-то довольно.

Я достаю телефон и пишу Снежане: «Я согласна».

В конце концов… Можно подумать… Я же ничего такого не делаю…

Я решительно возвращаюсь в пекарню и покупаю такое же пирожное, как у безымянного котика. И пофиг, что от сладкого у меня могут снова высыпать прыщи.

Мы со Снежаной договорились, что поедем вместе. В субботу, у нас всего две пары, одна из них — физра. Я предупредила родителей, они обрадовались, папа даже предложил нас со Снежаной отвезти на машине. Вот этого только не хватало! Мне и так тошно невозможно. Но я повторяю про себя: «Я ничего такого не делаю». Ну в самом деле! Кто в наше время верит во все эти привороты, отвороты, прочие бабкины сказки? Это я просто… Ну, просто… Нет там дальше ничего в меня в голове, после этого «Ну просто». Но я не останавливаюсь.

— Да блин!

— Ты чего? — Снежана останавливается, оборачивается. Я перетряхиваю рюкзак. У меня паника. Денег нет!

Бабушка Снежаны сказал, что возьмет только наличными. А у меня они и были. Я свою кубышку собираю наличкой, в красивой фарфоровой банке с бамбуковой крышкой. Раньше там была гречка.

Спустя несколько секунд дикой паники и воспоминаний — что делала, как могли пропасть деньги — вспоминаю. Так я их из дома не взяла!

Опустошительное облегчение. Не украли! Просто забыла дома взять, башка дырявая.

— Снежан, я деньги дома забыла.

— Ну, ты и… — староста осекается. — Что делать будем?

— Ну, я сейчас быстро домой вернусь, заберу и поедем.

— Не, я домой поеду. А ты давай, подтягивайся! Я тебе расписание автобуса скину.

— Хорошо.

Я тороплюсь. Бегом на остановку, мой автобус приходит тут же. Словно все подталкивает к тому, что надо поехать. Надо это сделать. А ведь я в первую секунду, когда поняла, что забыла деньги — обрадовалась. Что не надо будет ехать.

Да как не надо-то? Надо.

Вспоминаю орущего и валяющегося на полу «котика», потом его же, кусающего пирожное. И не по себе от этого. Даже подташнивает.

Пытаюсь отвлечься от этого в телефоне, почти получается. Так и захожу в квартиру, с телефоном в руке. Бросаю взгляд на стоящую в прихожей обувь. Как назло, все дома! И…

И у нас гости. Смотрю на коричнево-серые кроссовки. Кажется, это Богдана.

Замираю. После свадьбы я его ни разу не видела. И вот теперь, именно сегодня, он пришел.

Именно сегодня.

Я разуваюсь и почти бегом на кухню.

Они все там. Папа, мама, Сашка, Богдан.

А еще там, на кухне, что-то тяжелое, сгустившее, душное. Словно чад, только страшнее.

Что-то случилось. Я чувствую это отчетливо. Я считываю это. По выражениям лиц, по напряженным позам.

Что-то страшное. И первая мысль, почему-то, про бабушку. Неужели…

Нет-нет. Моргаю часто-часто. Вопрос хрипит в горле.

— Что случилось?

Папа подходит ко мне, обнимает, привычно прижимает.

— У нас ничего, ничего, — хлопает по спине, словно успокаивает. — У Богдана… неприятности.

Неприятности?! У вас такое лица, будто кто-то умер! Выныриваю из-под папиной руки, впиваюсь взглядом в лицо Богдана. Оно у него… Это не лицо человека, у которого неприятности. Неприятности — это когда ты двойку по физике схватила. Или как я, сегодня, норматив по бегу не сдала на физре. А у Богдана такое лицо…

Мама вдруг обнимает его за плечи, почти как Сашку. И целует в макушку — почти как меня.

— Ничего, Богдан, ничего, — гладит его по плечу. — Все образуется. Ты когда в больницу?

— Завтра, — хрипло отзывается он.

— Да что случилось?! — голос у меня срывается на крик.

Богдан смотрит в стол. Папа по-прежнему обнимает меня и молчит. И отвечает мама.

— Танечка потеряла ребенка.

Танечка потеряла ребенка. Перед глазами внезапно появляется «котик». В пестром комбинезоне, щеки перемазаны пирожным. Там, кажется, была «картошка». И щеки перемазаны коричневым. Или это был шоколад? Но в моих мыслях все это коричневое превращается в красное. Красные щеки, красные губы, все красное, все красное, все красное…

Я скрючиваюсь пополам от приступа острой боли, папа ловит меня за плечи в последний момент.

— Аришкин, ты что?..

Что… Что?.. Что же я наделала?!

Я лежу под двумя теплыми одеялами. После приступы рвоты до сих пор знобит. В комнату заглядывает мама с кружкой.

— Вот. Держи. Еще горячий, но минут через пять можно будет пить.

Садится рядом, поправляет одеяло.

— Где Богдан? — вырывается у меня.

— Ушел.

Со стоном отворачиваюсь к стене. Что же я наделала…

— Не переживай, моя хорошая, — мама глядит сквозь одеяло. — Он взрослый, он все понимает. Но, Ариш, что-то тебя стало часто тошнить.

Я замираю, уткнувшись носом в стену. А потом резко оборачиваюсь. Я вдруг стала очень многое понимать.

— Не бойся, мам. Я не как Таня. В смысле, не беременна, если ты на это намекаешь.