Дарья Вакорина – Гришенька (страница 9)

– Верно. Запрыгивай, – кивнул Фёдор и выехал на повозке на главную дорогу.

Гриша забрался внутрь и про себя удивился тому, что даже не встал вопрос кто будет вести.

– На главную дорогу попадём, а там уже ты мне покажешь куда ехать, – не отвлекаясь от пути, проговорил молодой каретник.

– Я в дорогах не силён, – тихо признался Аксёнов, сидя на боковой лавке под навесом и тоже смотря вперёд, – прости меня, Федя.

– Ничего страшного, – неприхотливо ответил тот, взглянув на собеседника, – где семья твоя живёт?

– В Перемышле.

Молодой каретник вскинул голову, прикидывая что-то, а потом повеселел:

– Не печалься, знаю я примерно куда ехать. Представляю себе.

– Спасибо, что помогаешь мне, – робко улыбнулся Гриша и добавил, – хотя совершенно не должен этого делать.

– Хорошему человеку подсобить – всегда в радость, – отзывался Фёдор, – к тому же, говорят, рядом, в Оптиной Пустыни, клирос хорошо поёт.

– А на что это тебе?

Разговор обещал быть интересным. Григорий во всяком случае не мог предположить, как связано каретное дело с клиросом.

– Нравится пение их слушать. Ты бы мне очень услужил, если бы сводил меня туда.

– Мне бы очень хотелось порадовать тебя, но, к сожалению, ничего не смогу обещать. Даже… – Аксёнов немного запнулся, – даже не знаю ещё как именно я на похоронах буду присутствовать.

– А в чём дело? Тебе что-то угрожает? – насторожился молодой каретник.

– Можно сказать и так… – вздохнул Гриша.

Фёдор молчал, чтобы не сбить юношу, если вдруг он захочет продолжить. Так и случилось. Монотонное позвякивание снаряжения на подвижных боках лошадки и стук её копыт немного успокаивали юношу, поэтому он глубоко вздохнул, подсел ближе и заговорил тихим голосом:

– Как матушка почила… Чувствую, отцу теперь никто не помешает и мной заняться. Запрёт меня в поместье и заставит взять всё на себя. Крестьян, семью, земли…

– Чем же это плохо?

Григорий остановился и резко посмотрел на собеседника. Тогда Фёдор понял, что не совсем ясно выразился, поэтому добавил:

– Я из любопытства спрашиваю, не из осуждения.

Гриша заметно смягчился. Он расслабил брови, за мгновение до этого сдвинув их, а потом продолжил:

– Не самым честным трудом это всё заработано. Да и не мало крови и пота моих домочадцев напрасно вложено. Не хочу лишать своих младших сестёр и братьев хлеба, ведь не их это вина, но и свои руки я марать в этом не хочу, – юноша от волнения поджал губы, – и так отец за мной слуг посылает, чтобы те разыскивали меня, так ещё и тот мужчина, назвавший меня музой…

Федя молчал, но немой вопрос был явно написан на его лице.

– Схватил меня за руку в коридоре, – продолжал пламенно рассказывать Аксёнов, – назвал меня своей музой, тоже хотел забрать с собой. Он сказал, что я тенор альтино…. Уж не знаю, что хотел со мной сделать этот человек, но, признаться, мне страшно. Ищут меня со всех сторон. Будто это я разбойник какой-то…

Григорий снова вздохнул, чтобы немного унять дрожь в руках и пролепетал:

– Мишенька обещался защищать меня, когда оба вышли на мой след в юнкерской школе.

– Со мной тебе тоже бояться нечего, – спокойно заверил Фёдор.

Глава 8

Молодой каретник не соврал. Он вывел коня на главную дорогу, и вот они вместе с Григорием уже несколько часов, до темноты, неспешно, чтобы не угодить в ухаб или яму, ехали по дороге посреди василькового поля. Хоть уже смеркалось, синева цветов всё равно была отчётливо видна. Аксёнов, выглядывая из повозки, наслаждался этой красотой.

Но вдруг он отвлёкся на другое. Его заволновало замедлившееся дыхание Фёдора и его еле различимое «клевание» носом. Чтобы наверняка быть замеченным, Гриша приложил свою ладонь к спине товарища и тихо обратился:

– Федюша, не пора ли отдохнуть?

Молодой каретник немного вздрогнул, когда почувствовал тепло чужой ладони, а потом и вовсе, не отдавая себе в этом отчёт, улыбнулся. Всё-таки «Федюшей» он ещё в жизни назван не был.

Фёдор остановил коня и повернулся с приветливой улыбкой на лице.

– Я мог постараться хоть до рассвета. Тебе всё-таки нужно успеть к матери.

– Мама уже… бесполезно к ней спешить, – вздохнул Аксёнов, но после приободрился и сам, завидев чужую улыбку, – я слишком благодарен тебе. Отдохни, прошу тебя.

– Не стоит…

– Я поставлю повозку на обочину, забирайся внутрь, – будто не хотел слушать юноша.

Но Федя перечить ему и не стал. Он послушно покинул свой «пост» и уселся на полу повозки, а голову положил на борт сзади так, чтобы из-под навеса было видно ночное небо.

Григорий же взял в руки поводья и надоумил лошадь немного сойти с дороги. Теперь повозка стояла, окружённая синими цветами. Слезая, юноша даже провёл по ним рукой. До чего же мягкие были лепестки! А до чего красочные! Васильки еле заметно колыхались под тёплым июньским ветром, а край поля сливался с линией горизонта и постепенно уходил в небо. Ненадолго Гриша замер. Он твёрдо стоял на ногах, внимая этой небывалой тишине, разбавляемой лишь стрекотанием сверчков. А вокруг – ни души. До того тихо и спокойно, что можно было услышать собственную душу.

– Гриша? – тихо окликнул его молодой каретник, чтобы проверить здесь ли он ещё.

– Здесь я, здесь, – будто бы уже ответил на этот невысказанный вопрос Аксёнов и развернулся к повозке лицом.

Федя хоть и был уставшим, но не переставал улыбаться. И эта усталая улыбка приписывала моменту особое очарование.

– Коли отдыхать остановились, то спать пора, – неспешно добавил каретник, рассматривая собеседника.

– Хорошо.

Григорию уже приходилось путешествовать по всякому, поэтому без каких-либо предрассудков он также забрался в повозку и устроился рядом с новоиспечённым другом.

– Ложись да погляди туда, – отозвался в лёгкой темноте Фёдор и показал рукой вверх.

Юнкер сделал как велели и узрел ещё одну тайну неба. В поле всегда было так ярко видно звёзды. Они напоминали юноше о детстве, когда вместе с деревенскими детишками они допоздна засиживались на сеновале или ещё где, а, возвращаясь домой, всегда задирали голову и глазели в небо.

– Матушка говорила, – шёпотом начал Гриша, – что самая яркая звезда – это твой ангел-хранитель.

– Правда? – улыбнулся Федя и повернул голову к другу.

Его глазки цвета спелого ореха блестели в темноте, точно как те звёздочки на небе, а улыбка угадывалась даже так.

– Да, – заверил Аксёнов, а потом, смутившись, снова посмотрел в небо, – какая для тебя здесь самая яркая звезда?

– Вот эта, – показал пальцем молодой каретник, а потом снова повернул голову к другу.

Гриша улыбнулся, и щёки его потеплели.

– А мне вон та. Значит, наши ангелы-хранители здесь, с нами, Федя.

– Лучше зови так, как окликнул до этого. Мне понравилось.

– Федюшей?

– Да.

Григорий пожал плечами и согласился:

– Хорошо.

Да и чего бы не услужить приятному человеку.

– А мне матушка рассказывала, что звёзды – это глаза упокоившихся, что с заботой приглядывают за нами. Вероятно, и она среди них, – проговорил Фёдор.

– Твоя матушка… – начал было Гриша.

– И батюшка тоже, – кивком подтвердил молодой человек.

– Мне жаль, Федюша… – сострадательно произнёс Аксёнов со вздохом.