Дарья Урбанская – Путь в тысячу пиал (страница 4)
– Джэу? – Лобсанг тронул ее за плечо.
Похоже он что-то спросил, а она не расслышала, погрузившись в раздумья. Они уже прошли стену и поднялись на крыльцо. За столько лет, проведенных в монастыре, Джэу выучила здесь каждую ступень и шагала уверенно, даже не глядя под ноги.
– Я говорю, что прошлым солнечным днем в город прибыл караван из Лао. Вот бы посмотреть, что привезли торговцы!
– Прихоти земные не должны смущать твой разум, Лобсанг, – раздался за спиной строгий голос.
– Учитель! – Лобсанг тут же склонил голову.
Джэу спешно последовала его примеру:
– Светлое утро, кушог Нгян.
Взгляд она устремила на жилистые щиколотки старшего астролога, виднеющиеся из-под тяжелого подола цвета охры.
– Ты переписал тот раздел священной книги Ганджур, который я тебе задал? – Цэти Нгян нахмурил кустистые брови, обращаясь исключительно к ученику и не удостаивая взглядом работницу.
– Конечно, учитель.
Лобсанг послушно засеменил вслед за астрологом, успев напоследок подмигнуть Джэу. Когда они скрылись за поворотом, она не стала медлить и направилась в умывальню. Там быстро ополоснула лицо, нацепила свою простую черную маску и наконец облегченно расправила плечи, чувствуя себя увереннее от прикосновения мягкой кожи ко лбу и левой щеке.
Растягивая мгновения перед очередным поручением от управляющего гомпа, Джэу пригладила волосы и переплела длинную черную косу, которую она носила на мужской манер. Прическа была еще одним камнем преткновения, из-за которого обитатели монастыря так и не приняли ее за свою. Прочие девушки-прислужницы поднимали волосы вверх в женские прически, перевитые ремешками и схваченные костяными заколками, оставляя примитивные косы мужчинам. Но Джэу не нравилось возиться со своим внешним видом. Она бы и вовсе побрилась наголо, как монахи-воины, но такого попрания обычаев ей бы точно не спустили с рук.
Солнце уже близилось к закату, когда очередной удар колокола, созывающий монахов на молитву, застал Джэу в дальней кладовой. Поджав ноги, она сидела у горы использованных ламп и вычищала из них прогоркшее масло, одновременно обдумывая то, что Лобсанг сказал утром про караван из Лао.
– Вот ты где, Джэу! – Ее размышления прервала другая работница, заглянувшая в кладовую. – Я все ноги отбила, пока тебя отыскала.
Шакпо́ри демонстративно потерла одну голую лодыжку о другую и уселась рядом, потеснив Джэу с тюфяка своими пухлыми бедрами.
– К воротам приходил посланец. Кто-то из горожан отправил свою душу в Бардо́ готовиться к следующему перерождению[2]. Говорят, какой-то богатей! – Шакпори подмигнула, а затем мечтательно причмокнула: – Наверное, прощальный обед будет неплох. Может, подадут засахаренные бутоны рододендрона…
Джэу поморщилась. В целом ей было плевать, что кто-то там умер, но обсуждать с толстушкой Шакпори угощения на предстоящих похоронах даже ей казалось неуместным.
– Спасибо за новости, Шакпори, это очень интересно и важно для меня, особенно теперь. – Джэу кивнула на свои руки, по локоть вымазанные копотью и остатками масла, и ехидно добавила: – Ты специально искала того, кто не сможет заткнуть себе уши во время твоей пустопорожней болтовни?
– Побереги свой яд для кого-нибудь другого. – Шакпори обиженно вздернула подбородок. – Я бы ни за что добровольно не стала искать тебя, но кушог Нгян велел сообщить, что удовлетворил твою просьбу присоединиться к похоронной процессии.
– Не врешь?! – Джэу стиснула в руках лампу, которую чистила, и с восторгом уставилась на Шакпори, но та лишь с притворным сочувствием покачала головой.
– Я всегда знала, что ты не в себе, Джэу. Но теперь окончательно уверилась: неблагие тэнгри, а то и вовсе проклятые духи бон высосали разум из твоей головы. Ведь всем понятно, что прислужникам дозволяется присоединиться к монахам во время похоронных обрядов лишь для того, чтобы… А-а-а, – она махнула рукой, вставая, – да чего тебе говорить! В этих лампах и то человечности больше!
Когда Шакпори ушла, резко крутанувшись на месте, Джэу отложила лампу и закрыла глаза, пытаясь унять колотящееся сердце.
Она вдыхала и медленно выдыхала прохладный воздух до тех пор, пока не успокоилась окончательно. И когда она открыла глаза, в них не было ни сомнения, ни страха.
Глава 4. Цэрин
Страх сковал Цэрина так, что казалось он враз позабыл слова молитвы. Тени близились, пока наконец меж клыков дзонг-кэ не показался…
Однако импульсивный порыв вскочить на ноги и броситься к людям был перечеркнут вновь раздавшимся хриплым мычанием. Теперь Цэрин мог рассмотреть, что двое, шедшие последними, также были монахами, однако поверх традиционных одежд на их плечи были наброшены плащи с капюшонами из грубой темной ткани. В руках они тащили холщовый мешок, в котором кто-то отчаянно брыкался. А странные звуки, если задуматься, весьма походили на приглушенные стоны из насильно заткнутого рта, но этого, конечно, за плотной тканью было не разглядеть.
Цэрин в своем укрытии нахмурился, пока не понимая, что именно предстало его взору. Если бы кто-то спросил его о том, кто он такой и откуда, как оказался в темной пещере, в памяти его всплыло бы лишь свое имя. Да еще, пожалуй, смутное ощущение собственного достоинства. Но в остальном в памяти зияли бездонные дыры, черные, как мрак той бесконечной пещеры, что осталась позади. Однако же при этом Цэрин был твердо уверен, что и монахи не должны скрытно бродить в пещерах, как горные лха, хранители сокровищ земных недр. И уж тем более не должны пленять людей, завязывая их в мешки, явно не с добродетельной целью. Это было столь же очевидно для Цэрина, как и все прочие знания об окружающем мире, что по какой-то таинственной причине не исчезли из его памяти.
– Учитель, мне кажется, в этот раз мы забрались дальше, чем прежде. – Один из монахов в накидке привлек внимание того, кто шел впереди их маленькой группы. –
Пожилой монах в оранжево-бурой каша́е замедлился и на ходу кивнул:
– Знаю, До́ржо, я тоже чувствую вибрацию энергии Бардо́. Пройдем еще немного и приступим.
– Да, но…
Возражения прервал еще один из группы, следующий сразу за стариком. Он шикнул на Доржо и добавил негромко:
– Хватит. Когда учитель говорит, ученики-ши́шья не перечат, а раскрывают свой разум и внемлют.
Доржо смешался и замолчал, и в наступившей тишине странная группа прошла мимо валуна, за которым затаился Цэрин, и удалилась вглубь зала так, что их почти не стало видно за выступающими из пола клыками дзонг-кэ.
Цэрин отмахнулся от очередного призрачного голоса, закусил губу, размышляя, но затем все же двинулся за неправильными монахами.
Вскоре он наткнулся на сложенные у одного из каменных клыков плащи – вероятно, монахам, что несли мешок, стала мешать дополнительная одежда. Недолго думая, он подхватил одну из накидок и с тихим вздохом блаженства укутался в нее.
Странная процессия тоже остановилась неподалеку: монахи опустились на колени, сев вокруг серого, не излучающего свет клыка дзонг-кэ – одного из немногих подобных. К нему привязали свою ношу, и человек в мешке дергался и мычал пуще прежнего, словно предчувствуя неладное. Цэрин собственной кожей ощущал исходящие от него злость и страх, но сам продолжал стоять, не шелохнувшись, хоть бездействие и давалось ему с трудом. Пришлось с силой вцепиться в один из каменных клыков, удерживая себя на месте. Как бы ни хотелось помочь несчастному пленнику, он не собирался оказаться на его месте – во втором таком мешке улечься по соседству. А Цэрин был уверен, что именно так с ним и поступят. Да и что мог сделать он – израненный и изможденный – против трех крепких монахов, пышущих здоровьем и силой. Даже их пожилой учитель наверняка бы в одиночку справился с Цэрином, измотанным долгими скитаниями по пещерам.