Дарья Туманова – Клуб мёртвых соседей (страница 3)

– Полиция?

– Тогда? Вы серьёзно? Мы бы все попали под замес. Особенно он. Он был "при связях". Золотой сын – так его называли.

– Он – это кто? В списке было четверо: вы, Людмила, Борисова и Козлов.

Юрий сжал губы.

– Скажем так… одного из нас уже нет в живых. А второго лучше не будить.

– А вы?

– А я – старый дурак, который хотел просто фотографировать цветы и пить портвейн. Но теперь вы пришли. С письмом. Значит, Людмила знала, что ей осталось мало. И она выбрала вас. Почему?

Я молчала. Он наклонился ближе:

– У неё была записная книжка?

– Да.

– Там упомянуто "12Б"?

Я кивнула. Он откинулся на спинку стула.

– Тогда всё серьёзно. Это хранилище. Старое. Ящик в доме на окраине, где мы когда-то снимали помещение под клуб. 12Б – это не квартира. Это подвальное помещение под лестницей, с табличкой "служебное". Там мы хранили аппаратуру. И… другое.

– Что "другое"?

– Если я скажу, вы туда не пойдёте. А вы ведь пойдёте. (Пауза.)

– Возьмите фонарик. И не ходите одна.

Он встал.

– Не ищите справедливости. Там, где её когда-то не было – её уже и не будет. Есть только остатки.

Перед выходом он вдруг сказал:

– Если увидите Елену Борисову – не верьте ни слову. Ни одному.

Я шла домой, ощущая, как мир слегка сместился. Не резко. Просто как будто кто-то повернул ручку радиоприёмника – и стала звучать другая частота. Фонарик у меня был. Любопытство – тоже. И завтра я шла в дом на окраине. 12Б.

Дом под номером 27А стоял на окраине – кирпичный, облупленный, с ржавой табличкой «Образцовый дом 1992 года», перекошенной так, будто ей тоже было стыдно за происходящее.

Под лестницей, за облупленной деревянной дверцей, я увидела табличку:

«Служебное помещение. Посторонним вход воспрещён»

Никакой охраны. Никаких камер. Только паутина и дверной замок. Я достала ключ. Подошёл с первого раза.

Запах внутри был… знакомый. Сырость, пыль, старая тряпка. Как у бабушки на даче, где ты боишься тронуть ведро, потому что в нём может жить кто-то с глазами.

Фонарик прорезал темноту. Помещение было небольшим: металлический шкаф, стеллаж с коробками, старый табурет и чёрный мешок в углу.

Воздух – тяжёлый, как в запертой кладовке с чужими тайнами.

Я подошла к металлическому шкафу. Замок был сорван. Внутри – пыльные папки. Бумаги. Конверты.

На одной папке – синим фломастером: "ПРОСМОТРЕНЫ. НЕ ПЕРЕДАВАТЬ. ЛР."

ЛР. Людмила Рудакова. Папка оказалась наполнена распечатанными фотографиями. Чёрно-белыми. Грубые кадры, снятые, судя по всему, через окно. Люди – спящие, раздетые, кто-то просто сидит в кресле, курит. Но лицо одного мужчины – я уже видела на фото. Тот, чьё лицо Людмила перечеркнула ручкой. Тот самый Юрий Ершов.

Только он был на фото по ту сторону объектива. Он снимал. Не был жертвой – был автором.

Я села прямо на пол. Сердце колотилось, как будто пыталось выбежать раньше меня.

Юрий солгал. Он сказал, что снимал кто-то другой. Он выставил себя невинным.

Я разложила фотографии – все в разнобой, без подписей. И вдруг заметила одну: Людмила, молодая, улыбается, но рука у неё сжата в кулак. На фоне – окно. За окном – тот же силуэт, что на двух других снимках. У неё за спиной стоял фотограф.

Меня вырвало не от вида, а от того, как давно это происходило, и никто ничего не сделал. Внутри шкафа был ещё один предмет – коробка из-под обуви. В ней – диктофон. Плёночный, с припиской: "Запись 1988. Ю. Е."

Я сунула всё в рюкзак, закрыла шкаф, вышла. Закрыла дверь. Проверила замок. Обернулась – двор был пуст. Только ветка скреблась о бетонную стену, как царапки.

Я шла домой, не оглядываясь. Но знала, что кто-то – точно оглядывается на меня.

ГЛАВА 4. "Молчание не всегда значит согласие"

Адрес Елены Борисовой нашёлся в той же архивной папке, где и списки фотоклуба. Дом – старый, пятиэтажка, подъезд с выбитой кнопкой домофона и запахом «здесь кто-то курил лет десять назад и не проветривал».

Она открыла дверь не сразу. Минуты две внутри шуршало, цокало, что-то отодвигалось. И вот – щелчок замка, и передо мной оказалась женщина лет под семьдесят, с тонким лицом, аккуратной причёской и взглядом, будто она не удивляется ничему. Ни утру, ни людям, ни письмам мёртвых соседок.

– Вы Наталья, – сказала она, не спрашивая. – Заходите.

Квартира пахла корицей и лекарствами. На столе уже стоял заварник, две чашки. Она знала, что я приду.

– Юрий говорил, – объяснила она, наливая чай. – И не переживайте, я не кусаюсь. Хотя, возможно, вам бы этого хотелось.

– Я… честно? – Я села. – Я не знала, чего ожидать. Он сказал, вам нельзя верить.

– Он всегда был хорош в том, чтобы не верить женщинам, особенно если они что-то знали, – сказала она без злобы, скорее с усталостью. – А Люда… Люда была огонь. До последнего.

Мы замолчали. Чай парил между нами, создавая иллюзию покоя.

– Почему вы не рассказали всё тогда? – спросила я.

– Потому что мы все были молоды, – ответила она. – А он – влиятельный. Его отец был завотделом. Люда нашла плёнки. Я видела их. Я знаю, что там было. (пауза)

– Мы хотели рассказать. Я – точно. Но Люда сказала: «Пока не будет доказательств, нас размажут». И они её правда размажут. Сперва репутацию, потом работу. Она жила одна. У неё не было защитников. А у него – были. Его тогда на пару лет сослали – «учиться» в другой город. Потом вернулся – уже с «новой репутацией».

– А вы?

– Я молчала. Стыдно, да. Но у меня был ребёнок. Я работала учителем. Вы не представляете, что такое – быть женщиной, которая обвиняет уважаемого человека без официального заявления. Это звучало как "завидует" или "сама виновата".

– А теперь?

Елена посмотрела на меня впервые по-настоящему.

– Теперь Люда мертва. А вы – как звоночек из прошлого, который наконец прозвучал. Если вы хотите правду – я вам помогу. Но по-своему.

Она встала, пошла в соседнюю комнату, и вернулась с коробкой.

– Я собиралась отдать это Люде, но не успела. Тут – её письма мне, наброски, распечатки. Она велась аккуратно. Всё зашифровывала. Возможно, вы поймёте, что она хотела сделать с этим. Я не смогла.

Я взяла коробку. Она была тяжёлой – не физически, а по смыслу.

– Юрий знал, что вы знали? – спросила я на выходе.

– Конечно, – ответила она тихо. – Он знал всё. Но он думал, что выиграл. Просто Люда – не играла. Она записывала. Для кого-то вроде вас.

***

Коробка стояла у меня на кухонном столе, как личный вызов. Я её даже не открывала пару часов. Просто ходила мимо, делала вид, что занята – и ощущала вес. Моральный. Как будто она дышала.

Когда я, наконец, решилась, внутри оказалось всё аккуратно разложено по папкам. Людмила Васильевна и после смерти сохраняла дисциплину.

В одной – письма. Написанные вручную, старым, немного дрожащим почерком. Адресованные Елене. Большинство – эмоциональные. Жалобы, догадки, обрывки воспоминаний. Но в одной – прямо посередине – лежала флешка. К ней прицеплена записка: "Если исчезну – это не случайно."

Конец ознакомительного фрагмента.