Дарья Цивина – Закон Генделя (страница 2)
Пугает и не дает писать не только опасность неверного зачина, который выхватываешь откуда-то изнутри неловкой клешней-хваталкой памяти, как из автомата с мягкими игрушками в пустынном советском кинотеатре после начала сеанса. Даже если зацепить ею какого-нибудь заманчивого зайчика или мишку, он, скорее всего, сорвется с крючка на полдороге, и придется начинать все сначала, бросив еще одну монету в металлическую прорезь, пока не кончится отложенная мелочь. Мешает еще чувство неловкости. Когда пишешь о себе, не надеясь на воображение, а опираясь лишь на опыт, то и дело натыкаешься на чужие границы, нарушать которые и страшно, и опасно. Например, моя дочь, главный триггер и локомотив нашей семьи. Могу ли я называть ее здесь настоящим именем, чтобы потом не рассориться? Достаточно ли написать, что все совпадения случайны и все персонажи вымышлены? Ведь текст, как и фото, лишь смутный отпечаток реальности, ограниченный рамками кадра, искаженный объективом камеры. Литерой «я» в нем обозначен лирический герой. А любая история, будь то дневник или исповедь, – не то, как было на самом деле, а как выразилось в словах.
И все же я попробую двинуться дальше. Из тесного кабинета Якова Генделя – в водоворот страстей, ставших причиной моего внепланового возвращения. Из кресла стоматолога Бокушанской – в самолетное кресло «Эль Аль» – а оттуда за парту ульпана, обучающего репатриантов ивриту. Из пыльного двора с израненной клементиной на самой кромке района Шапира – в непролазные дебри израильского быта, которые дарят столько же каждодневных неприятностей, сколько и побед, придавая будничной жизни немыслимый азарт и наиважнейшее значение. Мне только спросить. Как я здесь оказалась и что со мной будет дальше. Дамы и господа, пристегните ремни, приведите спинки. Амен.
Глава первая
В нашем ульпане учится Борис. Он бизнесмен из России, высокий, спортивный, с правильными чертами лица и довольно уверенным плавным ивритом. Он единственный из нашего класса «бет»[9] – а в нем более тридцати человек из Франции, Америки, России, Украины, Новой Зеландии, Аргентины и даже Китая – пользуется на уроках айпадом и стилусом. У Бориса есть квартира в Италии, сын-старшеклассник в Америке и еще трое детей от разных браков. Борис производит впечатление очень уверенного в себе, успешного человека. Хотя в соцесетях публикует всякие странные вещи вроде мемов про глупых блондинок. Вообще, соцсети и аватарки иногда открывают людей с неожиданной стороны. Это как заглядывать под вечер в чужие окна – у кого что на ужин, кто чем занят перед сном, какие в доме чашки и мебель. Многие, правда, закрывают профиль, тогда подглядывать не получается, но у Бориса окна не зашторены и много постов, один другого чудаковатее, так что сразу становится понятно, что жизнь его драматична вопреки недвижимости в Италии и американскому прошлому, а может, как раз из-за оных. На дополнительном уроке, когда мы тренируемся говорить на иврите на всякие отвлеченные темы, я спрашиваю Бориса с ужасным акцентом «русит»: «Есть у тебя квартира в Италии, но ты живешь здесь, почему?» И Борис отвечает мне с белозубой улыбкой опытного бизнесмена и почти без «русит», ведь он человек мира: «Я живу здесь, потому что в Италии скучно». – «А здесь?» – «А здесь нет». Точнее, пожалуй, и не скажешь. Эта Страна не дает соскучиться. Ее тысячелетняя сухая ржавая земля – плодородный чернозем для невероятных случаев и происшествий, куда ни ткни – тут же разрастается сюжет, достойный если не Танаха, то «Нетфликса».
Моя дочь переехала из съемной своей квартиры в солдатское общежитие в Рамат-Гане[10]. Каждый день она приносит в зубах невероятные рассказы, прямо как одноглазый коричнево-черный кот в моем дворе, который считает эту территорию своей и охотится тут ночами. Я уже дважды находила мертвых птиц, одну под мушмулой, другую на клеенчатой крыше навеса, собирала останки метлой и совком в черные пакеты, белые пуховые перышки еще долго дрожали в щелях каменной плитки. Истории из «бейт-а-хаяль»[11] примерно такие же душераздирающие. Солдат Итай живет в общаге, потому что религиозные родители не хотят его больше знать. В восемнадцать он женился на девушке, которую ему выбрала семья, они прожили несколько лет и родили троих детей, после чего Итай развелся и ушел в армию. Он ненавидит Бней-Брак и все, что с ним связано. Он ненавидит «датишный»[12] институт брака и все, что с ним связано. Он скучает по детям, но он сам еще полуребенок в свои двадцать пять. Ему, конечно, стыдно перед женой, но она, говорит, тоже была не против развестись, потому что никогда его не любила, и от нее хотя бы не отвернулась семья, ведь не она инициировала развод. Итай каждый день ходит в зал тренироваться и сбрасывать напряжение. Тут все ходят в зал, и все сбрасывают напряжение. Самые активные, включая мою дочь, занимаются еще в «кошер крави», это специальные тренировки перед армией на выносливость, там бегают с тяжеленными носилками по песку, стоят по пояс в воде, лазают по веревочным лестницам и прочее в том же духе. Эти курсы посоветовал моей дочери другой одинокий солдат Янив, попавший в общежитие после того, как его мама стреляла дома из табельного оружия и едва не попала в него. Мама занимает высокий пост в элитных боевых. Проснулась среди ночи, услышала арабскую речь в гостиной – там Янив смотрел сериал – и, не разобрав, где она, выхватила пистолет и начала отстреливаться. Сын переехал, мама подлечилась, оба вернулись в армию.
В иврите есть выражение «В каком фильме ты живешь?», оно означает «В каких облаках ты витаешь?» и призывает смотреть на вещи реалистично. Но жизнь в Стране – это и вправду сплошное кино. Пока моя дочь, по-богатырски раскинувшись на казенной шконке и видя себя во снах бойцом ЯМАС[13], отсыпается после ночной партии в «шеш-беш»[14] с неблагополучной соседкой по комнате Авиталь, изгнанной с курса «гиюра»[15] за пьянку, и бывалым охранником Марком, давно свое отсидевшим, я пью кофе на солнечном бульваре Бен-Гурион с одноклассницей из ульпана и ее приятельницей по духовным практикам. Приятельница представляется Люси, с ударением на последний слог. Она из Владивостока, в стране тридцать лет и замужем за израильтянином, владельцем важного инвестиционного фонда. Двое детей-старшеклассников, один из них гений, говорит длинноносая Люси, поправляя широкополую шляпу медленным движением бледной руки, он играет на фортепиано. «Конечно, они уедут отсюда учиться в Европу», – продолжает она с интонацией дивы немого кино. «А как же армия?» – спрашиваю я, вспоминая датишного Итая, посттравмированного Янива, а заодно свою дочь, рвущуюся в «крави», и ее родного брата, отправленного в России в запас по причине отсутствия селезенки и получившего в Стране медицинский профиль, годный для боевых. Он, кстати, уже полгода как ждет призыва тут неподалеку, на Дизенгофф[16], в итальянском ресторане «Кантина», поваром на кухне. Люси, с ударением на последний слог, качает головой, и шляпа качается в такт, словно огромный диковинный цветок: «Они слишком талантливы, чтобы идти в армию. Что им там делать?» Кинопленка обрывается, но спустя месяц мы встречаемся с Люси снова, в доме моей одноклассницы. Люси заходит покурить травы перед клубом с танцами, на которые регулярно ходит с мужем, она смеется с первой затяжки, в глазах появляется блеск, а щеки становятся еще бледнее, она увлеченно говорит про ЛСД и грибы, она и муж – заядлые любители всевозможных веществ, до и после випассаны, и вдруг проступает сквозь дым, что Люси, возможно, измучена долгосрочным браком с успешным израильтянином и детям ее и впрямь не место в ЦАХАЛе[17], ведь никакого кокса не хватит, чтобы заглушить колики в левом подреберье, у левых там часто болит, и горечь во рту, за страну так тревожно, и надо увозить детей, не отдав их на поживу людоеду Биби[18], до чего знакомо, мы и сами были такими леваками за полторы тысячи километров отсюда, не во Владивостоке, так в Москве, не в Москве, так в Питере. Но там было все по-другому, а тут перевернулось с ног на голову, я тоже делаю затяжку, чисто за компанию, давно не курю, здесь вам не тут, Люси прощается и уходит в теплую тель-авивскую ночь на свидание с мужем и кислотой. Когда я машу ей на прощанье, в телефоне звякает телеграм, дочь прислала «кружочек» с бесплатного концерта для солдат, где целый стадион вчерашних школьников поет и прыгает в такт: «Бог меня любит, и всегда со мной все будет хорошо, и еще лучше!» Дочь заглядывает в кадр, так что виден один нос, совершенно не еврейский, телефон прыгает вместе с ней, она поет во все горло: «Вэ од йотер тов, вэ од йотер тов!!» И эхом ей вторит огромный амфитеатр – черное море, мерцающее тысячами телефонных фонариков: «Вэ од йотер тов!! Вэ од йотер тов!!»
Это зажигательное заклинание звучит рефреном из открытых автомобильных окон, его включают на городских уличных концертах, в ульпане оно идет в довесок к эскимо каждому ученику на утренниках по случаю государственных праздников. В Рамат-Гане на границе с Бней-Браком обрывки «цумба-цумба» образуют ритуальный звуковой фон вперемешку с шабатними молитвами из синагоги, надсадным ночным кашлем соседа, неисправной сигнализацией в чьей-то машине, полдня вибрирующей на одной ноте, и лязгающим мусоровозом в четыре часа утра. Еще по выходным чей-то дедушка распевает старинные песни на иврите, красиво и громко, внуки тоненько подпевают, они тоже знают все слова. Звуки – важная часть улицы Хабаним, она же Хатанаим, так как дом угловой, а квартира – 2, хотя на ней написано – 3, что делает адрес практически недостижимой целью для доставщиков, за которыми приходится выскакивать на улицу с криками: «Рэга, рэга!» – это, кстати, и было мое первое слово на иврите – «подожди!», а вовсе не «мама». Также и вид из окна. Почти итальянские черепичные крыши в торце улицы Мальчиков, сами мальчики в кипах и черных костюмах, спешащие стайками в «бейт-кнессет»[19], многодетные ортодоксальные семьи с колясками, прогуливающиеся вечерами по узким, замусоренным тротуарам, огромный кипарис высотой с девятиэтажку. Он был зеленый, когда я въехала, потом стал коричневеть, пока половина кроны не стала совершенно бурой. На улице Мальчиков я прожила без малого год, после чего переехала на юг Тель-Авива. Тут совсем другая музыка – вой скорой помощи и полиции, рев мотоциклов, перезвон православной церкви на холме посреди заброшенного ботанического сада, торопливый щебет птиц, жадно склевывающих плоды мушмулы, вскоре после моего переезда начавшей поспевать и оранжеветь. Ближе к ночи – визг дерущихся во дворе котов, гортанные возгласы не поделивших что-то эритрейцев и многочасовое барабанное соло из окон фабричного кластера напротив. На рассвете – перекличка петухов под монотонные басы рейва, тускнеющие с первыми лучами солнца. Но все это увертюра к главной партии. Вслед за петухами вступает многоголосая стройка – гудящая, шуршащая, стучащая, сигналящая.