Дарья Трайден – Снежные дни сквозь года (страница 10)

Наблюдательница – это та, кто предпочитает смотреть и слушать, не вовлекаясь в движение, не оказываясь в центре, уклоняясь от энергичного шума, ошибок и растерянности. Всю свою жизнь Елена провела в Гродно, в материнской квартире, никуда не выезжая надолго и не меняя рода занятий. Закончив гродненскую школу, она поступила на педагогический факультет гродненского же университета и с тех пор до самой своей смерти работала в школе. Это удивляло меня. Глубина ее знаний, ее трудолюбие и широта кругозора, казалось, обещали что-то другое. Завладев ее архивом, я рассчитывала обнаружить стихи, черновик романа, дневник, описывающий задумки будущих текстов. Ничего подобного не было. Я нашла торжественно-шуточные стихи для школьного капустника, перечни фильмов и книг, которые ее заинтересовали, и бесконечные списки фамилий с проставленными оценками. А еще задания, задания, задания.

Впрочем, Елена любила море. Не знаю, хорошо ли она плавала. Глядя на одну из морских фотографий, где она одета в джинсовые шорты до колена, синие шлепанцы и легкую желтую майку, я могу представить, как ее длинное тело двигается в воде. Если ее стиль плавания был похож на ее походку, то она делала могучие плавные гребки и продвигалась вперед размеренно, не поднимая брызг.

Я спрашиваю А., когда она сможет приехать в гости. А. называет пятницу следующей недели и добавляет, что тогда будут сорок дней по ее бабушке. Бабушка А. похоронена в Смолевичах, и А. будет удобно заехать на кладбище по дороге к нам. В моем дружеском кругу А. – одна из главных специалисток по смерти. Болезнь, больница, умирание, смерть, скорбь, память – А. говорит об этом часто и спокойно. Даже гнев описывается ею отстраненно, словно какая-то ее часть не участвует в переживании жизни – только свидетельствует, фиксирует, размышляет.

В четверг А. пишет в сториз: «Сегодня 40 дней. А я думала, завтра». И добавляет: «Бабушка никогда не была на море». В следующей сториз – видео. В кадре рука А. Она рассказывает, что сорок пять дней назад, перед отъездом в Мозырь, сделала свой любимый маникюр с черными точками в районе лунулы. Почти все точки стерлись, а те, что остались, уже совсем близко к краю ногтевого ложа. А. говорит, что не хочет обновлять маникюр, пока точки не исчезнут. Сториз заканчивается словами: «Какой в этом смысл? Никакого. Помогает ли мне это пережить горе? Не знаю, возможно». Последняя сториз на сегодня такова: «40 дней по-миллениальски: кофе с Макдрайва и пост в инстаграм[2]». Над текстом – фотография кофейного стаканчика и ладонь с поднятым вверх большим пальцем. Я смотрю на эти снимки и думаю: у А. тоже умер близкий человек, почему же мы с ней никогда не говорим о Елене?

Страница в «Одноклассниках» утверждает, что Елене пятьдесят восемь лет. Это совсем не так. Будь Елена жива, ей было бы на десять лет больше. При регистрации она указала неверный год рождения, и я не знаю, случайность ли это или желание обратить вспять время своей жизни. Кроме того, в «Одноклассниках» нет понятия смерти, поэтому счет лет, запущенный регистрацией, продолжается.

Алгоритмы

Когда начинаешь думать о болезнях и смерти, это меняет ленту в соцсетях. Быстрее всего реагирует тикток: алгоритм, анализирующий поведение пользователей, фиксирует каждый раз, когда я не свайпаю вверх видео laurenthemortician, hospicenursepenny или funeralbabe, а продолжаю смотреть. Директор похоронного агентства «Черная роза» показывает: розовый гроб; гроб, вручную расписанный одуванчиками; вишневый и белоснежный гробы; гроб с черно-золотыми розами, что нарисованы витражной краской. Его энтузиазм по отношению к ассортименту заставляет меня вспомнить детство, когда я мысленно планировала церемонию собственного погребения, воображая детали с дотошностью и тщанием хорошего менеджера. Эти фантазии были не только про получение неоспоримых доказательств любви, находящейся к тому же на пике трагического, – в размышлениях о видах флористических украшений, породах гробового дерева и фасонах светлых ангельских платьев было стремление вывести жизнь из беспорядка и несогласованности, придать ей композицию. Мое тело неподвижно, но взгляд и сознание никуда не исчезли: я, бесплотная, фиксирую и осмысляю последнюю сцену своей истории, и все, что произошло раньше, становится доступным для сортировки и компоновки. Кроме того, я осознавала, что смерть дает возможность композиции и другим людям: они тоже будут рассказывать о моей жизни, используя собственные наблюдения, оценки и домыслы. Эти истории не будут учитывать мое внутреннее знание о себе, однако, возможно, подметят нечто верное, недоступное мне, но заметное со стороны. Выразительно обрисованная композиция жизни – вот что сильнее всего впечатляло меня во взрослых разговорах. Пока я и мои сверстницы говорили отрывочными сценами, делились сиюминутными и отдельными событиями, взрослые уверенно обнаруживали причины и следствия, очерчивали убедительные траектории своих и чужих судеб. Мама знала, что ее жизнь свернула не туда после переезда из Минска в Гродно, что бабушка стала вспыльчивой и грубой из-за того, что отправилась вслед за дедом в далекую деревню и никогда в жизни не работала специалисткой радиосвязи, на которую выучилась в витебском электротехникуме. Я слышала, что тетя Лида хочет детей, но не может проявить решимость и ответственность, поэтому годами работает на той же низкооплачиваемой работе и живет в той же тесной комнатке общежития. Я соглашаюсь, что тетя Лада слишком увлечена своей романтической жизнью и уделяет мало внимания проблемам дочери, которая уже начала воровать. Я сочувствовала одинокой тете Стелле, которая из зависти к чужим семьям занимается колдовством. Если Стелла позвонит в дверь и попросит муки или соли, нужно сказать, что у нас они тоже кончились. Разумеется, такая жизнь не приведет ни к чему хорошему, и удивительно, что сама тетя Стелла этого не понимает. Ее судьбу, как и судьбы всех остальных, давно разоблачили и описали – стоит только спросить у других, в чем заключается проблема, как все станет простым и ясным.

Впрочем, этим жизнеописаниям недостает твердости: они становятся уверенными только после смерти героини или героя. Новые события вносят коррективы – то незначительные, то диаметрально меняющие смысл и тональность повествования. Тетка Саша, которую я помнила дерзкой старшеклассницей в джинсовой мини-юбке и босоножках на высокой коричневой платформе, выходит замуж и притихает. Тетка рожает двойню, и несколько лет они вчетвером ютятся в съемной однушке. После развода история несчастливой затюканной Саши внезапно меняется: она становится вдохновляющим мемуаром о смелой женщине, что разорвала путы, встала на ноги, разбогатела и расцвела – но кто знает, что будет через пару лет, когда ее близнецы превратятся в трудных подростков, рассерженных родительским разводом? Только смерть делает жизнь похожей на текст, позволяя композиции утвердиться в своих правах. Она уравнивает богатых и бедных, известных и незаметных, талантливых и нет. В своих биографиях именитые писатели, художники и политики превращаются в мышей, бегущих по пластиковому лабиринту, и любой младший научный сотрудник способен зафиксировать, где они сбились с правильной дороги. Смерть – это конец владения собой. И, хоть ничего не закончилось, ты в этом больше не участвуешь.

Всплывающие баннеры в интернете предлагают узнать о болезнях известных певиц, изменах актеров и страшных зависимостях юмористов. Эти интригующие и пугающие заголовки часто оказываются неправдой, поэтому, когда нечто вдруг происходит на самом деле, я чувствую удивление и недоверие. Значит ли это, что скандальные скачущие окошки заслуживают внимания? Я смотрю видеорепортажи с похорон знаменитостей: твердый глаз камеры берет в клоуз-ап распухшие синеватые лица, фокусируется на дрожащих руках, мнущих листья роз. На кухне у родителей Н. непрестанно работает телевизор. Там крутят ток-шоу и фильмы-расследования о чьих-то безвременно ушедших детях, долгих тайных страданиях и скорби после. Похоронная церемония нарезается кусками, перекладывается архивными съемками и репликами из интервью, где последний кадр замедлен, чтобы его можно было распробовать, высосать из него костный мозг горя.

Девушка по имени Эви Варгас рассказывает про свой любимый способ закрывать рты умершим. Это делается при помощи пистолета, похожего на тот, которым прокалывают уши. Эви заряжает его маленькими гвоздиками и выпускает их в челюстную кость. Один гвоздик крепится посередине нижней челюсти, другой – верхней. На каждый гвоздик накинута петелька из прочной серебристой проволоки. Их длинные концы связываются друг с другом и крепко затягиваются, излишки убираются кусачками. Эви показывает, как спрятать узелок за зубы, чтобы рот выглядел аккуратно. Она бальзамирует трупы и организовывает похороны в Чикаго. Благодаря Эвиным видео я узнаю, как уберечься от протекания телесных жидкостей: оказывается, существуют специальные полиэтиленовые чулки и рукава, которые надевают под костюмы и платья покойных. Просматривая ее видео, я не думаю о смерти. Эви показывает гипсовые слепки головы, ростовые манекены и силиконовые формы для отработки камуфляжа повреждений. Легко поверить, что все это игра в куклы: дочки-матери, больница и парикмахерская чередуются, и игрушечные тела получают свое. Это все игра – Эви даже не закапывает своих куколок. Видео заканчивается, и реквизит возвращается на полки. Эви, я не верю, что Еленин рот был скован металлической проволокой на двух гвоздях. Эви, под ее одеждой не шелестел полиэтилен.