Дарья Снежная – Пшеничная вдова (страница 14)

На втором этаже можно было найти даже шелковые простыни. Реборн лежал на широкой кровати полностью обнаженный и ждал.

Недавно прибыл гонец – сам король Бернад покинул медвежье логово, что делал всегда очень неохотно. Ему уже донесли все самые прекрасные новости, король Дорвуд умудрился разозлить Бернада даже будучи в могиле. Реборн готовился принять отца с почестями и холодной головой.

В комнате стоял практически полный мрак.

– Ты где? – послышалось смелое и довольно развязное.

Единственная свеча, стоявшая на столе у узкого окна, дрогнула от внезапного движения воздуха. В комнату вошли. После того, как дверь захлопнулась, спертый воздух снова пропитала темнота, покушаясь даже не свет свечи. Реборн всегда делал так, когда хотел, чтобы его не запомнили.

– Здесь, – отозвался Реборн.

Стражники у входа были переодеты в обычную одежду, и только кинжалы на их поясах выдавали в них либо разбойников, либо опасных повес. Реборн мог положиться на Юстаса, свою верную правую руку. Он всегда умел держать язык за зубами, а когда надо – пускать нужные слухи. Сейчас он стоял у двери, подперев плечом дверной косяк и лениво чистил ножичком заскорузлые ногти.

– Все будет сделано, мой принц, – отозвался Юстас, принимая очевидную просьбу, – Дело оно, конечно, нехитрое. Места эти простые, все в них понятно… только почему бордели называют "домами терпимости", когда очевидно, что ходят туда как раз таки от недостатка терпения?

Говорил он это каждый раз как бы невзначай, его нарочитую непонятливость Реборн понимал как упрек и понимал правильно. Скрывался от грозного взгляда Юстас всегда вовремя – у слуги было удивительное чувство меры.

Это была стройная брюнетка с небольшой белой грудью. Умелая, не задававшая лишних вопросов и не пытавшаяся выведать лишнего. Девушка разделась без лишних разговоров, оголив широкие, созданные для оголтелой любви и родов бедра. Ей сразу объяснили, что нужно делать.

«Дорогая шлюха, значит, должны быть не глупая. Лишь бы не ушлая, и делала только то, что хочу, – думал Реборн, глядя на вихляние белых бедер, – Точно не глупая. Сразу поняла, что перед ней не какой нибудь солдат или заезжий странник. Как минимум купец, или даже дворянин – старается задницей… Все они смышленые, когда касается денег».

Именно поэтому Реборн посещал бордели только в походах. Всегда находилась какая-нибудь болтливая девка, возомнившая, что легла с принцем. А потом пускала ненужные слухи. Особенно, когда в Глаэкоре они никогда не унимались. Слишком много он приложил усилий для того, чтобы его уважали. Слишком много усилий, чтобы боялись… Потерять все это в один день из-за какой то шлюхи, которую он даже не может поиметь, ему совсем не хотелось. С годами Реборн очерствел настолько, что усомниться в его власти означало потерять голову. Армии было важно, что ее ведёт настоящий мужчина. Мужчина во всех смыслах. Стоило дать слабину, и кто-то начинал болтать, что у принца спереди болтается сухой стручок. И все тут же рушилось. Вечная борьба. Вечное напряжение…

– Ляг рядом, позади, – Реборна раздражало льстивое притворство, – Не старайся заглянуть мне в глаза. Не нужно лезть с поцелуями.

– Здесь так темно, что я все равно ничего не увижу, сир… – накуксилась девушка, и даже сквозь мрак ощущалось, как она наморщила носик, – Простите… Я вовсе не подумала, что вы сир… Просто… такой большой мужчина наверняка благороден…

– Тебе платят не за то, чтобы ты болтала.

Шлюхи быстро учатся на ошибках и быстро их исправляют. Девушка забралась на постель, перешагнула через большое тело и улеглась позади.

Разговоры Реборну были не интересны. Как не интересно и лишнее разжигание плоти. Когда в груди появлялся жар, тело вожделело, а чресла оставались холодны… телу становилось невыносимо тяжко. Страсть, не способная вырваться наружу, раздирала изнутри и сводила с ума. Особенно после хорошей битвы, когда в крови бурлила ярость… В юности Реборн учился терпеть эту пытку, а сейчас просто всегда оставался холоден.

Чертова охота. Чертов вороной конь. Черный, как сама смерть. Как все то, что окружало Блэквудов с самого начала их существования.

Над твердой широкой грудью начала порхать маленькая ладошка, нежно, словно бабочка. В черных как смоль волосах утонули тонкие пальчики. Локоны вились между ними, намокшие после жаркого дня. Мужчина прикрыл глаза.

Да, то что нужно.

«Волосы мокрые. Видать, непривыкший… Рослый, неприветливый… Точно северянин», – правильно рассудила девушка.

Сквозь открытое окно подул прохладный ветерок, девушка поежилась. Ночи в Теллостосе круглый год оставались прохладны, а весенние особенно.

С каждым прикосновением внутреннее напряжение сглаживались, затихало. Надевало маску спокойствия. Реборн знал, что это обман, и что это ненадолго, но ему нужен был этот обман.

Ладошка скользнула ниже. Мышцы Реборна затвердели. Шлюха не обратила на это внимания, хотя следовало бы. Под своей кожей она ощущала незагорелое, твердое тело, с широкими плечами и прочными жилами, с порослью на груди и руках, но не слишком увенчанное мышцами – принц был крепок, но не грузен. Ее рука коснулась мужского органа.

– А ты неплох, нечего стесняться, – ласково проверещала она. Но потом все-таки немного пожалела, надо было сказать «хорош» или «великолепен». Мужчины любят лесть, многие даже охотно в нее верят.

Взяв в руки толстую плоть, шлюха немного ее сжала. Но та оставалась мягкой, податливой и вялой.

– Не трогай, – огрызнулся Реборн с такой холодностью в голосе, что девушка испуганно одернула руку и замерла. – Продолжай.

Ладошка снова коснулась волос на голове.

Было время, когда Реборн хотел попробовать женщину. Но каждый раз не мог себя заставить опуститься ниже пупка – не хотел он касаться губами лона, в котором побывали все, кроме него. О придворных дамах не могло быть и речи – ни к чему были дворцовые пересуды, да и кто примет его калекой, не способным оставить после себя ничего, кроме пепла и углей? Принц? Принц… Он получит всего лишь очередное притворство. Его он с лихвой получал и от шлюх.

Развернувшись на другой бок, Реборн оказался с девушкой лицом к лицу. Та нахмурилась, силясь привыкнуть к тьме, ведь до этого глядела только на свечу. Не дав ей высмотреть голубизну своих глаз, Реборн легонько ткнул девушку в плечо и заставил лечь на спину. Теперь она рассматривала потолок, а когда захотела повернуть голову, услышала:

– Смотри вверх.

Шершавая ладонь промокнула белую надушенную кожу на шее, а потом сразу сжала грудь. Сначала нежно, обведя пальцами твердые соски, а потом с силой. Реборн почувствовал, как напряглась тонкая шея. Пальцы разжались. Не став медлить, мужчина скользнул вниз, прямо к складкам между ног. Шлюха была мокрая. Не удивительно, учитывая, сколько ей заплатили.

Щедрая оплата и шлюхи охотно текли, как прохудившаяся крыша осенней дождливой ночью. На хорошем инструменте приятно играть – Реборн улавливал девичьи всполохи тела, и это походило на охоту. На охоту за чужим удовольствием, и за удовлетворением собственной мужественности. И больше Реборн ничего не ощущал – давно уже ничего. Ему было бы все равно на удовольствие девок, как и большинству мужчин на континенте… Но это все, на что он был способен.

Два толстых пальца скользнули во влажное, теплое лоно. Очень широкое лоно. Наверняка, оно ещё не успело затянуться после мужчин, перед которыми шлюха ещё утром раздвигала ноги. А, может, не успевало затянуться никогда.

«Интересно, удастся ли выбить из нее хоть ещё немного влаги», – с ленивым азартом подумал Реборн.

Его было невозможно обмануть, даже если стенки бархатных мышц неистово сокращались. Реборн всегда различал настоящее наслаждение от поддельного.

Пальцы начали двигаться плавно и глубоко. Иногда выходили наружу, чтобы коснуться горошины у входа, а потом легко, но требовательно на нее надавить. И все повторялось заново, методично и напористо, уже через несколько минут картинно изображавшая удовольствие шлюха задумчиво притаилась. Еще мгновение, и она окончательно затихла. Реборн знал, что она прислушивается к собственным ощущениям. Мужчины, приходящие в бордели, не сильно утруждали себя в ласках. Особенно солдаты, проводившие в походах по несколько недель, а то и месяцев кряду. Реборн мог себе это позволить. Не потому, что часто посещал бордели. Как раз это происходило довольно редко. Просто ему было все равно.

Черные волосы струились, умасленные елеем, привыкший к темноте глаз Реборна улавливал тусклый отблеск свечи, потерявшейся в толстых локонах. Молодое тело, наверняка ему не было и двадцати, выгнулось – мужчина не удивился, шлюха издала свой первый полный непритворного удовольствия стон. Движения пальцев ускорились. Шлюха бесстыдно развела ноги в стороны, и раскинула бы еще больше, но дальше было уже некуда. Реборн схватил свободной рукой растрепавшиеся черные волосы, аккуратно потянул за них, чтобы обнажить белую шею. И прикоснулся к ней тёплыми губами. Легонько поцеловал, медленно продвигаясь к мочке уха, которую обхватил губами и стал не менее нежно посасывать. Шлюха задрожала и бесстыдно, с силой насладилась на его пальцы, а потом издала громкий стон. Реборн смягчил ее опрометчивое движение, чтобы его ногти не причинили ей боль, а потом с охотой ответил, усиливая нажим. Через пару минут девушка забилась в остро нахлынувшем наслаждении. Бархатные стенки ее лона начали неистово сокращаться и значительно увлажнились.