Дарья Снежная – Чада, домочадцы и исчадия (страница 2)
— Так твой, матушка ведьма! Ты тут всему хозяйка — а я, стало быть, твой домовой!
Я обвела окрестное хозяйство взглядом потомственной горожанки: сени, заставленные горшками, русскую печь, прялку в углу...
Да.
Да-а-а...
Не повезло тебе, Гостемил Искрыч!
Промолчала. Сжала губы и с усилием промолчала. Старая привычка: еще подружка Лялька, блестя на меня цыганским черным глазом, приговаривала:
— А тебе, Ленка, сестренка, в сердцах надо молчать!
Да я и без нее знала, что характер у меня такой… Если сгоряча рубить начну — полетят клочки по закоулочкам.
Так что промолчала. Не потому, что боялась пожалеть. Просто… Не время.
Домовой, тем временем, посмотрел, куда и я: на сени, на печь, на прялку…
— Не гневайся, матушка-ведьма! Запустил я хозяйство, ой, запустил! Виноват! Исправлюсь! Сама знаешь: тяжко домовому без хозяев в доме, руки опускаются, жить не для чего становится! Вот как старая хозяйка сгинула, так я и…
Я слушала его с каменной физиономией. Я умею удерживать каменную физиономию в любых ситуациях: когда меня ругают, когда мне исповедуются, когда боюсь, когда изумляюсь, когда не понимаю, что происходит, когда всё сразу.
Меня за это считают очень умной и крутым специалистом.
Каменная физиономия — залог моей хорошей репутации.
— Ты пожалуй к столу, отобедай честь по чести! — суетился Гостемил Искрыч. — Всё исправлю, увидишь!
Мне было что сказать на тему, где я видела и исправления, и эту отдающую сказками реальность, но вместо этого я вздернула голову повыше, выпрямила спину посильнее и пошла, куда ведут. К лавке с мягкой подушечкой. К столу.
Скатерть плеснула краями, как птица крыльями, и застелила стол гладенько, без единой складочки. Домовой старался, заставлял стол разносолами, горестно сетуя, что, дескать, не ждал, не готов и нет ему прощения, а в моей голове скреблась назойливая мыслишка.
А что, если это не черепно-мозговая травма?
Вода здесь мокрая, а щипок — я тут же проверила и зашипела, потирая пострадавшее место — болючий.
Почему в моем бреду я не возглавляю гигантскую корпорацию или не вернулась в прошлое, и не отбила Витьку из 11-го “Б” у гадины-Олеськи и не разбила ему либо сердце, либо нос?
Я же никогда не мечтала о сказочных мирах — так с чего бы моему бреду принимать столь причудливую форму?
И это заставляло относиться к происходящему не только с изумлением, но и с осторожностью.
Что там в сказках говорилось про еду? Напоят, накормят, спать уложат, а потом - на лопату и в печь? Ну нет уж, от печи лучше отбиваться на бодрый голодный желудок! У меня с голоду и прыткость повышенная и злость тоже.
Под носом сразу же одуряюще запахли грибы в миске, пряно и кисленько. Насыпанный с горкой творог показался вдруг нестерпимо привлекательным, и ложка из него торчала как-то особенно соблазнительно. Из деревянного кубка потянуло медом и ягодами…
Пальцы так и тянулись к этому гастрономическому богатству и я решительно опустила руки на колени: нет уж.
Мало ли. На всякий случай.
Домовой совсем поник, и перед ним стало даже стыдно: видно же, что мой отказ обижает сказочное создание, но…
В печь все равно не хотелось.
— Не бери близко к сердцу, Гостемил Искрыч. Не голодна я.
Он лишь головой покачал горестно.
— Не утешай, матушка. Сам знаю за собой вину!
Матушка!
Матушка!!!
Меня! Девицу двадцати трех лет от роду в самом расцвете сил этот мужичок с ноготок “матушкой” зовет. Внутри мговенно зазудело чисто женское “дайте мне немедленно зеркало!” — убедиться, что годков не прибавилось, нос не отрос, и еще чего не.
Нос я на всякий случай пощупала, ничего подозрительного на нем не обнаружила, и снова огляделась по сторонам, однако с зеркалами в избе была явная напряженка.
— Я, Гостемил Искрыч, прогуляюсь пойду, подышу значит, свежим воздухом, аппетит авось нагуляю…
Выскользнула из-за стола и бочком-бочком вдоль стеночки на улицу, совершенно забыв, что там бушует гроза.
Гроза бушевать тоже забыла.
Я несколько мгновений глазела на яснейшее, прозрачнейшее небо пронзительной синевы, поморгала и, тряхнув головой, двинулась на осмотр владений.
Хотя какие владения?
Не владения то мне!
Никакая я не “хозяйка”! Я домой хочу!
Отчаянно крутя головой я сделала несколько шагов по утоптанному двору. Огромный лохматый пес продолжал недвижимо, молча и очень недобро наблюдать за мной из своей будки. Его я на всякий случай обошла по широкой дуге. Во-первых, нормальные собаки так себя не ведут. Им на чужачку полагается рычать, гавкать и совершать прочие устрашающие действия. Во-вторых, больно цепь, на которую пес был посажен, была толста.
Дойдя до ворот и калитки, откинула деревянную щеколду и высунула любопытный нос за ограждение.
За ограждением от ворот вилась поросшая травой дорога и густой темный лес, который так и хотелось назвать не пойми откуда напрашивающимя словом — дремучий.
По позвоночнику пробежала нервная дрожь, я захлопнула калитку и накинула щеколду обратно, на всякий случай еще и постучала по ней сверху, убеждаясь, что она плотно вошла в паз.
Со внешним миром пока знакомиться погодим!
Обернулась и прежде, чем отправиться дальше гулять по двору, окинула взглядом избу, надеясь, что не обнаружу вдруг курьих ножек.
Не обнаружила.
Изба как изба. Правда тоже украшена черепами.
Стоило мне встретиться взглядом с провалами черных глазниц, как те вдруг вспыхнули ослепительно красным.
Я вздрогнула и потеряла сознание.
Я спала и видела сон.
Вокруг снова был мой мир — привычный, родной, любимый мир. Только почему-то сейчас он казался мне серым. Тоскливо-безрадостным.
А я словно разделилась надвое: одна я, та, что смотрела на него сейчас силой своего колдовства, так и считала.
А другая я, та, что была мне привычна, знала, что это не так, что бульвар, залитый солнцем, утопает в яркой зелени, лавки, стоящие в тени, окрашены в приятный терракотовый тон, а на девушке идущей со стороны набережной, синие джинсы и голубая рубашка.
Мои джинсы.
Моя рубашка.
Я смотрела на себя, идущую мне навстречу.
...со стороны я оказалась непривычной — в зеркале я привыкла видеть себя красивее. Даже не красивее — милее. А так — черты лица резковаты, взгляд вроде бы рассеянный, спокойный, но жесткий…
Темные, густые волосы цвета мореного дуба собраны в косу. “Коротковата!” — каркнуло что-то внутри.
Голубая рубашка облегает вполне приятные округлости, любимые джинсы удачно сидят на стройных бедрах…
“Тощевата!”
Я разозлилась — и я прошла мимо. Я проводила себя взглядом — и я подобралась. И словно что-то внутри себя отпустила. И тут же ощутила, какое оно огромное, могучее и необоримое(?). Чары, что выплетались мной с болью, с любовью, с душевной мукой, с отчаянной надеждой, равзорачивались медленно, но неостановимо.
Всё. С выбранного пути уж не свернуть…